«Турецкий вопрос» означал не что иное, как войну против Турции и ее союзников — Англии, Франции и Сардинского королевства. Собственно, Турция не очень спешила с войной, и, возможно, по мнению некоторых историков, войны бы не было, если бы не злая воля английского и французского правительств. Но, так или иначе, четырнадцатого июня этого (1853) года царем Николаем был издан манифест о занятии русскими войсками Дунайских княжеств, а совсем недавно, четвертого октября, Порта объявила войну.
Эти новые события произвели на Льва Николаевича сильнейшее впечатление. Ему пришло на ум — раз уж отставка невозможна — перевестись в Дунайскую армию. Он колебался недолго и написал своему троюродному дяде князю Сергею Дмитриевичу Горчакову, прося его похлопотать перед другим Горчаковым, от которого все и зависело, Михаилом Дмитриевичем, родным братом Сергея Дмитриевича, ибо отношения Льва Николаевича с Сергеем Дмитриевичем были более близкими, нежели с его братом. К письму Толстой приложил ходатайство о переводе. Оно было адресовано официально: «Командующему войсками, расположенными в Молдавии и Валахии, Г-ну Генералу от Артиллерии, Князю и Кавалеру Михаилу Дмитриевичу Горчакову».
Ответа от Сергея Дмитриевича не пришлось долго ждать. В том же октябре месяце князь известил, что написал брату «родственно» и письмо послано вместе с его, Льва Толстого, докладной запиской.
Пришли деньги от старосты. Пора было расставаться с Пятигорском. Лошадь свою Лев Николаевич подарил молодому казаку.
Еще не доехав до Старогладковской, по пути, в станице Георгиевской, он возобновил работу над опостылевшим, ненавистным ему «Отрочеством», которое теперь иначе и не называл, как
На околице Старогладковской его встретил Епишка, Тот был после бани, распаренный, навеселе, рожа красная, лоснящаяся.
— Чего тебе у чужих маяться, — сказал Епишка. — Поживи у меня. — И широченной, как лопата, рукой взял казенную лошадь под уздцы, завернул, повел к своей хате.
Над станицей неслись слаженные звуки, казаки гуляли, пели:
Это была всем известная песня, и ее звучно и сильно подхватило множество голосов… А были такие старинные песни, которые певали только знатоки, как бы собиратели, и одну такую песнь пел на краю станицы казак Максимов. Это была песнь «Как на речке на Камышинке» — о том, как «собирались казаки, люди вольные… безпаспортные».
Максимов пел как бы нехотя, но, дойдя до слов об «атаманушке»: «Он речь говорит, что в трубу трубит», — оживился. Скосил глаза на «Толстова», заметил, что тот слушает, и, не подав вида, запел про киевского князя Владимира, «сына Всеславича», про то, как Владимир недоволен своим житьем-бытьем:
Лев Николаевич слушал улыбаясь, и это Максимову не понравилось. Он относился к историческим песням серьезно.
— Чего скалишься? — сказал он. — Не любо, не слушай. — И умолк.
И Толстому стоило больших усилий уговорить его спеть еще что-нибудь.
— Да на что тебе? — удивился Осип Васильевич. — В России, чаю, есть песенники получше. Ты вон, говорят, чеченцев записывал. Ладно уж, — согласился о и наконец, — коли ты такой неотступный.
Он запел про Полтавскую битву. Событие в песне почему-то было смещено на целых четыре года и название города вначале изменено. Мазепа здесь выступал в очень странной роли, с шведским же королем составители песни не церемонились:
