Докучливым осенним днем он пришел с Фонаревым, на ходу решая какие-то дела. Грудь Фонарева уже не была перекрещена пулеметными лентами, не висела и пушка на боку. На нем была командирская шинель. На поясе небольшой револьвер в кожаной кобуре.
— Что ж делать, — сказал Фонарев, по-своему утешая мать: — Рыбам вода, птицам воздух, а человеку — вся земля.
— Ну, налажу дела, возьму вас на промысел, откормлю несколько, — сказал отец. Он верил своим словам, но сам знал: из глаз его смотрит смятение, замешательство. Отчего бы? Ах, черт, словно черная стена, откуда ни возьмись, и все выше, выше… От нервов это. От воображения. Стыдно! В такое время — к семье прирос… Он взмахнул руками, словно орел крыльями, поцеловал каждого из сыновей раз, другой и третий, обнял жену. Долго не отпускал.
— Береги детей. И себя. — И, не оглядываясь, слетел по ступенькам. У калитки его ждала старенькая лошадка, запряженная в крохотную пролетку.
Братья побежали за пролеткой, но на пристань опоздали: рыбница отбыла. День был в разгаре. На заборах, на стенах домов расклеены революционные приказы, грозящие расстрелом за саботаж, и полосы газет, в которых рядом, одним шрифтом набранные сообщения под заголовками: «Белый террор»… «Красный террор».
— Надо будет отцу переправить, — сказала мать, бережно складывая письмо Ильи. — Радоваться особенно нечему, а все же весть. Экая жалость — на один день опоздало.
Едва она вымолвила эти слова, дверь открылась, и в комнату осторожно вошел дядя Осип. Он никогда еще не был в их доме, тем поразительнее, что явился без предупреждения. За окном смеркалось, но братьям, по крайней мере младшим, было слишком заметно, как дядя изменился с тех давних пор, когда они с Николашей мчались в арбе. Нос с горбинкой заострился, щеки ввалились, а глаза… глаза как у больного.
Как рассказать о жизни дяди Осипа за последние полтора года, когда каждый день был для него мучением? Он потерял все, во что верил, и не нашел ничего взамен. Война шла и в его душе, и бессонными ночами, расхаживая в своем кабинете и ожидая ареста, он шептал: «Мне отмщение и аз воздам».
Бедный Николашенька. Отец взвалил на его мальчишеские плечи всю тяжесть своих мучений и своего отчаяния.
— Понимаешь, дружок, — говорил отец за вечерним чаем, — я мог бы уйти к белым, потому что там много моих друзей, но дело их исторически проигранное. Я мог бы пойти воевать против немцев, поскольку защита России — святой долг. Я мог бы предложить свои услуги новой власти — терять мне нечего, если они возьмут меня. Я мог бы эмигрировать, все-таки я бывал в Европе. Но я ничего не могу выбрать, я бессилен, мой мозг плавится от всех этих мыслей. Это сплошной хаос, а я привык к ясности. Я должен считать дело правильным, если решил посвятить ему жизнь.
— Я уже стар, чтоб круто менять свою судьбу, — продолжал Осип Игнатьевич. — Главное, нет у меня идеи, центральной идеи, чтобы я пошел ради нее на все. Посмотри, как поредела наша улица. Один убит белыми, другой — красными. Все мои компаньоны расстреляны как заложники. Наверно, теперь моя очередь.
— Может, обойдется, папа, — говорил Николашенька.
Как-то вечером к Осипу пришел старик: шапка надвинута на лоб, лицо обернуто каким-то грязным шарфом, одни глаза открыты — смотрят настороженно из-под лохматых бровей.
— Вы ко мне?!
Тот сдернул с лица шарф, и Осип узнал его:
— Ба, Федор Архипович, какими судьбами?
— Т-ш, — Лариков-старший приложил палец к губам. — Теперь я Иван Иванович Тетюшкин, ясно? Запомните, Иван Иванович Тетюшкин, инвалид мировой войны.
— Заходите, Иван Иванович, рад вас видеть. Я живу как в пустыне, от людей уже отвык. Чайку?
— С удовольствием.
— Маруся, накрой, пожалуйста, на стол.
— Как живешь, Осип? — Лариков сел в кресло, закурил.
— Грустно, Иван Иванович. Я ни в чем не виню себя, но такая грусть, хоть пулю в лоб.
— Это всегда пожалуйста, — сказал Лариков, — и трудиться самому не надо. Другие похлопочут.
— Как вы, Иван Иванович? Я просто поражен…
— Ха, тем, что я цел и невредим? — Лариков нагнулся и сказал шепотом: — Верные люди спрятали.
— Что же делать, Иван Иванович?
— Бежать надо, Осип. За тем я и пришел к тебе. Хочешь бежать со мной?
— Куда бежать-то, Иван Иванович?
— Сначала к белым, а после — фью — за границу.
— Я банкрот.
— Осип, ты меня знаешь, кажется? Я слов на ветер не бросаю. И если пришел к тебе, то за делом. Будешь компаньоном.
— Сын у меня. Куда я сына дену?
— Оставишь покамест здесь.
Осип прикрыл глаза. Бросить дом, семью, Россию, думал он, бежать. А кому ты там нужен? Без средств, без славы, эмигрант… А здесь? Здесь расстрел.
Лариков не смотрел на Осипа. Седовласый старик с мохнатыми бровями, крупным носом и твердым подбородком, подчеркивающим властность его натуры, он ждал, казалось, с безразличием. Но маленькая рука его постукивала пальцами по краю стола.
— Осип, времени у нас в обрез. И шансов у тебя больше нет. В любую минуту могут взять. А там ты найдешь себе применение. Знание языков, культура — это тоже капитал.
