— Обидно, — сказал Фонарев, вновь помрачнев лицом, словно воспоминанье Ильи могло иметь важное значение. — Да ладно. Я сам после тифа… И верю тебе, Илья. Понимаешь, верю, — говорил Фонарев, и он тоже был как во сне, голова его разрывалась от бессонницы и словно плыла в тумане. — Я сам отвечу за тебя. А ты успокойся. После напишем объяснение. Зачем в камеру?! — сказал Фонарев. — Не надо в камеру! Здесь отдохни.
На этот раз Илья получил порцию пшенной каши, политой постным маслом, кусок хлеба, горячий чай и ломоть плотного повидла. Это, как-никак, была еда.
— Мама говорила: с отцом приехал из Петрограда… — сказал Илья.
— Он, он! Я самый! — сказал Фонарев, оживляясь и как бы снимая последние сомнения. — Вспомнил, значит! А говоришь… Я с твоей семьей одной веревочкой связан. И про то знаю, как Санька, брательник твой, добровольцем на фронт отправился. Ведь совсем мальчишка… А из Царицына дурные вести. И здесь дурные. Враг под боком, кровосос!
— Я тоже добровольцем… В госпиталь раненых прибыло!.. Я думал: из-под Царицына. — И после долгого молчания: — А что… дома у нас? Отец?..
— Прости, Илья, давно у вас не был. Ты сам узнаешь.
Илья шел, постукивая палкой-посохом, подбадривая себя. И эти обезлюдевшие улицы, и само небо в редких облаках грозили бедой.
Он шел с надеждой на чудо, что увидит е е, увидит в ее глазах прежнюю к себе любовь.
Он шел, неся в памяти встречи с ней и прощания: ее быстрый поцелуй, нежные руки.
Мимо прошли приютские дети, голодные и понурые, потом по мостовой провели под конвоем группу арестованных. И казалось Илье, он идет лабиринтом в незнаемое время… Из калмыцких степей дул ветер, солнце смотрело туманное, точно сквозь забеленное стекло. Улица, дома, деревья были погружены в тяжелую думу.
При виде дома Сивцовых он замедлил шаг. Что ж, ему не стыдно возвращаться к этому крыльцу. Он воевал, как того хотел ее отец. Только война эта была пострашнее, чем с немцами. Это была война с белыми — с белыми, но, черт возьми, своими же, русскими по крови. Это была война с тифом и голодом.
Вечерело. Он заглянул в окно. Темно. Не совсем, не кромешно: в глубине слабый сочился свет. Из кухни, должно быть. Он открыл дверь и стал подниматься по лестнице, опираясь на палку. Как светло, как празднично горели окна более двух лет тому назад! Было рождество, пахло свежей хвоей, таял воск свечей; было рождество, и всем хотелось забыть войну…
Пустая прихожая. Где-то заскрипели половицы, и все в нем содрогнулось: «Она».
Это была не о н а. Это был Виктор Максимович. Его худобе Илья не удивился: повидал и похуже. Сивцов нагнул голову, всматриваясь сквозь стекла очков.
— Здравствуй, Илья, — сказал он. — Откуда ты… такой?.. — И провел Илью в комнату.
В зале все вверх дном, разор, грусть расставанья. Голая кровать с пружинной сеткой. Голые стены с пустыми рамами, откуда вынуты полотна. Голые окна — без занавесок, где и без стекол. Горшок с увядшими цветами, И никому не нужный стул с высокой спинкой — о н а любила на нем сидеть, откинувшись назад, запрокинув голову.
Поспешность и мусор насильственного отъезда ощущались еще и сейчас, после возвращения Сивцова. Отпечатки улетевшей жизни. По комнатам гулял ветер. Из соленой калмыцкой степи прилетел. Та соль у Ильи комком в глотке осела. Он положил руки и голову на спинку стула, того самого, на котором сидела о н а, и ему почудился запах ее волос.
— Где Верочка?
— В тифу лежит. В госпитале. На Форпосте. Сколько людей выходила, подняла на ноги… и вот… сама… — У Виктора Максимовича повлажнели глаза.
— Не плачьте, Виктор Максимович.
— Да нет… Я ничего… — Он протер носовым платком стекла очков. — Я, поди, тоже изменился.
— Кто не изменился, Виктор Максимович?
— Видно, нас обоих помотало на войне.
— Я перенес тиф. Думал, вы давно в безопасности.
Бывший учитель гимназии грустно, чуть с иронией улыбнулся. Страдания заострили черты его лица, но, против ожидания, оно смягчилось, в глазах были боль и нежность.
— Я вернулся с Кавказа, с Одиннадцатой армией.
— Значит, прошли калмыцкую степь?..
— Да, — сказал Сивцов.
— Как же так?! Как же так, Виктор Максимович, ведь вы нацелились совсем в обратную сторону. Как же вы очутились…
— Среди красных, ты хочешь сказать? Это долгая история. У тебя есть махра? — Илья подал ему кисет, и Сивцов негнущимися белыми пальцами скрутил себе козью ножку. — Всех нас учит история, и каждого по-своему. Я пошел с теми, кто за целостность России.
— Учитель, разрешите, я отведу вас к нам. Вы обогреетесь, отдохнете. У вас пусто и голо.
Сивцов провел опухшей обмороженной ладонью по заросшему лицу.
— Какой тут дом — одни стены… — И внимательно посмотрел на Илью. — Ты был дома?
— Да. Но там замок висел. Ушли куда-то.
— И я ходил… Не так давно. Едва разыскал. И тоже на замок висячий наткнулся. Ребятишки дворовые сказали: все уехали.
— Куда?
— Не знаю. Может, уже вернулись?
— А что с братом моим, Саней? С отцом? Не слышали?
— Не знаю, Илья… Ты один иди. А в случае чего — возвращайся. Место найдется. Вот, на Форпост собираюсь.
