— Это в какой стороне? — перебил Алексей.
— В той, — и Ширшов в темноте протянул руку по направлению к промыслу. — Вам туда идти не к чему, себя погубите. Фамилия офицера, что производил расстрел, — Ставицкий. Происхождением из Астрахани. С белыми объявился и молодой Лариков, его отец владел в нашей округе несколькими промыслами.
— Лариковых мы знаем, — вновь перебил Алексей.
— Этот Лариков при расстреле тут же был. И даже спас от смерти одного арестованного, служащего промысла. Ведь они, сволочи, быстро всех скрутили и разбираться не стали. А Лариков со Ставицким — друзья, на «ты» разговаривают. Лариков объяснил Ставицкому, что, мол, «это наш человек, я с ним в гимназии учился, беру на поруки», и тому приказали отойти в сторону. А тем временем с арестованных сняли веревки и велели… рыть могилу. Только у отца вашего локти еще были связаны. Лариков этак пристально смотрит на Николая Алексеича, а Николай Алексеич и скажи: «Что уставился, ваше благородие, али узнал? За что безоружных убиваете?» — и головой показывает на остальных. Лариков позеленел, и в ответ: «Вы заложников расстреливаете, людей в концлагеря загоняете!..» А Николай Алексеич гулко так отвечает: «И вы наших расстреливаете, да еще глумитесь при этом! Вы через казацкие плетки самосуд ввели, а мы отменили. И никого не заставляем самим себе могилы рыть…» Сказал, а сам черный весь. Пока привели к месту, много крови потерял. Лариков еще ладно, а Ставицкий едва успел выслушать, взбесился. Кричит: «Ну и получай, подлец, за всех!..» И тут такое началось!.. Николай Алексеич вдруг порвал веревки, бросился на Ставицкого. С голыми-то руками! Тот в сторону, хватается за кобуру, прячется за спиной казаков. А казаки наперерез да с визгом — к Гуляеву. Ну, пятерых-шестерых скинул, поразбросал, с остальными не справиться. Казаки уж и ружья вскинули. Тут двое подскочили и порубили вашего отца. Да авось мы их имена узнаем.
— А что остальные? — чуть слышно спросил Алексей.
— Расстреляли тотчас. И сапоги с мертвых, одежду поснимали. И даже золотые коронки изо рта прикладами повыбивали. Каратели!
Ширшов вздохнул и после долгого, угрюмого молчания добавил:
— А Николая Алексеича и убитого подняли с опаской, с опаской в братскую могилу бросили. Что за человек пропал! Великая сила в землю ушла!
И та же тишина над степью; в траве — слабое шевеленье, в воздухе изредка сонный крик птицы. Ширшов помялся и объявил:
— Ну, теперь я пойду. Ухожу с промысла.
— Куда? — спросил Володя.
— Дорог много, да знай оглядывайся: смерть врасплох берет. Надо кое-кого найти из настоящих ребят.
— Возьмите нас с собой.
— Не могу, ребята. И для вас риск немалый, и для меня, правду сказать, обременительно. Лучше вам не выказываться. Чаю, свидимся еще.
Он обнял Гуляевых. Под его ногами прошумела трава и смолкла.
Настал день, томящий, знойный. Где-то далеко глухо шумело море. Степь дышала в лицо. В кустах жалобно застонал перепел, — должно быть, бился в когтях павшего с высоты голодного коршуна.
Лежа бок о бок, братья открыли было знакомые страницы «Робинзона Крузо», но нет, душа их и на миг не погрузилась в детский сон. Знали: не растворит, не рассеет думу заманчивый свободный вымысел. Вот он перед глазами — неведомый остров. Образ их батьки, шагающего в своих солдатских сапогах, вставал над дикими травами его..
Да и очень начитаешься, когда солнце печет. Кабы встряхнуться, выпрямиться во весь рост, ноги размять!
К середине дня Володя вовсе изнемог. Голая степь кругом, солончаковая… Однако с той минуты, как скрылся из глаз Ширшов, у Володи зародилась одна мысль, и она все более крепла в нем.
— Всего лучше, — сказал он, — пешими побежать… все на запад, на запад. Ночей за пять и добежали бы до красноармейских постов. Дотянемся до проток, а там лодку сыщем. А где земля настоящая, то есть с высокой травой, то можно и днем… — Володя говорил, а сам и верить не смел такой удаче…
— А питаться чем будешь? Травой?
— Чего Василий принес, за два дня не съесть. А потом у калмыков попросим. Живут же они в своих кибитках где-либо?
— А если они нас выдадут?
Выдадут… Какая за ним с Алексеем вина такая?.. Или же люди, бывает, без вины виноватые? Но с этим он не мог согласиться. Угрюмое чувство словно обволокло его. И он с неожиданно для себя созревшей злобой сказал:
— Ножами отбиваться станем.
Но жила в Володе странная надежда: встретить отца в степи — живого. Случалось ему слышать о разных самых диковинных случаях… Может, отца и не порубил никто, и застрелить не успели…
— Черкес какой! — ответил Алексей. — Не пробраться нам. Надо ждать; возможно, работниц отпустят, тогда и мы с ними. Я уже один раз послушал тебя! — В этих словах Алексея слышался горький упрек.
Так спорили они с перерывами до наступления ночи. Ночь была душная и влажная. На траве, на кустах осела роса.
И постепенно Володей завладело новое чувство: он уносился мыслью и сердцем в Астрахань — к матери, к близким. Неужели он и с матерью не увидится? Тоска, как болезнь, сушила его. Не было другого желания, как на мать хоть одним глазом взглянуть.
