Они вошли в горенку. Илья засветил лампу. Жена моя! Он снял с нее шинель, гимнастерку. Белизна ее тела была молочная, подавляющая, из другого, из несбыточного мира. Телесная белизна, единственная, как и душа ее, светившаяся в глазах, восторженных глазах, в которых он стоял как герой, храбрейший из храбрых. Он сжимал в руках эту податливую красоту. Загасил лампу.
Первая любовь. Загоралась, гасла и накалялась, закипала вновь. В руках закипала, под грудью.
Хрупкое, но и сильное твое тело. Ведь вот ждали и дождались — у краешка ночи, как раз у порога. Как тетерев с тетеркой. Я не теткин сын, а разбойничек с Артиллерийской — поняла ли? Прогугочили ночь, а выстрел — он тут, под взведенным курком. Да и то медлит охотник.
Вся его философия жизни, казалось, рушится; сладость телесной любви — в этом кругу замкнулось и духовное, мечтательное. Бессвязный лепет, тесное, ломящее объятие — ведь и не знал доселе, каково это! А тут и сон и явь — без изначального берега, без маяка, без пристани.
Они словно боролись со своей неубывающей любовью, с брезжущим рассветом. Все трын-трава, все обман, уничтожение; только звездный последний перегон, бег, задыхание в кольце рук, ветер, метущий снег, и окошечко в никуда. Мир треснул пополам, они вдвоем в расщелине, в безвестной, незнакомой людям складке земли.
Уснули измученные. Свет утра ударил наконец в глаза, но для Ильи ничего не изменил. Дело было решенное. Для женщины, жены еще была надежда, скорбь, страдание, непримиримость с судьбой, для него — ничего не было. Будний день. Граница. Закон военного времени, карающий за самоуправство, насилие над командиром, и этим все сказано. С судьями не спорят и с неотвратимым ходом вещей — тоже.
Белых отогнали от Астрахани, а иностранные самолеты — вон они, соловьи залетные, ру-ру-ру, один на бледном западном краешке неба, другой на восточном. Вокруг — облачка разрывов. Так и следуют за самолетами. Близко ложатся, но…
Алексей, в толпе горожан, задрав голову, словно картину смотрит. В небе показывают, а он смотрит. Нет, это день-два назад казалось: кинематограф. А сегодня со стены дома бросилась в глаза листовка с крупным, жирным заголовком: «Цивилизованные варвары». Сброшенными с английских аэропланов бомбами было убито несколько мирных граждан. На площади — толпа и оратор, стоящий на передке телеги. Не только люди — лошади слушают, прядая ушами.
Из ворот сада вышел духовой оркестр. Грянул траурный марш. В городе жрать нечего, а духовики свое дело не оставили, думает Алексей. К духовикам у него доброе отношение: он вспоминает Саню.
День клонился к вечеру. Алексей вошел во двор. Девочки играют. Разбились на две цепочки. Одна идет к другой: «Бояре, а мы к вам пришли…» Черноглазая Фаинка, соседская девчонка, и ее сестра Сима тащат в круг Вовку. Он упирается. Но они схватили его за руки — и шабаш. Запели. Алексей посмотрел на младшего брата: девчатник!
Вновь подлетела — уже к нему, Алексею — Сима. Круглое лицо, слабые веснушки.
— Лешка, и ты с нами! Ну!
Он увернулся. Нет, веснушчатая, нет!
Зато Степка со своей лоснящейся мордой тут как тут. Сам вкатился в круг. Не боится прослыть девчатником. Пока они с Вовкой плавали по морям, этот приохотился.
Листовка с крупным заголовком, молчащая толпа, калмыцкие лошаденки, что поводят вокруг большими глазами, — он бы и не прочь все это забыть, но Симка, Симка со своими плоскими ухватками и слишком откровенными выражениями: «играть в папу-маму», «чикаться» — оскорбляли его спартанскую натуру, хотя он и вырос на улицах Косы.
Девочкам надоело петь о боярах, и они начали бегать по двору, прыгать, задирать мальчишек.
— Вы бы хоть поборолись! — крикнула Симка. — Леша, поборись с Вовкой.
— Ну давай, Вовка, — сказал Алеша.
Они отошли к сараю, возле которого валялась кучка соломы, взялись. Повалились на солому и там стали крутиться, норовя один другого положить на обе лопатки. Сима сказала своим густым голосом:
— Как свиньи в луже. Да те лежат себе.
Слова эти как током ударили Алексея. Он вскочил, схватил Симку за плечи, отшвырнул ее, точно мячик, и она отлетела, не удержалась на ногах, завыла, запричитала. Алексей круто повернулся и зашагал к веранде, домой. Симкин вой доносился и сюда, сквозь стены. Гм. Ерунда. Поделом ей, дуре. И более Алексей не раздумывал ни о Симке, ни о ее подругах.
Глядя в окно, он отчасти затосковал. Темные кудрявые облака в небе словно пузырились и напомнили морскую пену… Неоглядная поверхность вздулась, подняла его вместе с реюшкой над краем бездны; бездна, сизая, ревет, нет у нее ни дна ни покрышки, и над головой клокочет, воет погибель, и от того воя, того одиночества душа разрывается на части…
Но это видение, прилетевшее от злых, темных, канувших дней путешествия на промысел, не смутило душу Алексея. Довольно ему киснуть средь городской пыли да слушать вздорные слова. А море не всегда грозное, бывает и тихое… И еще то важно, что на море рыбы поешь, хотя бы и без хлеба.
