Он вышел на улицу. Вечер словно загустел, в вышине высыпали звезды, усеяли черное небо. Венера сверкала ослепительно. Это Володькина ненависть, которую и свет звезд не смягчил, поднималась к небу и сверкала там. Что ж, пусть ему суждено погибнуть вместе с Абдуллой. На войне тысячи пропадают. Погиб отец, погиб Санька… Конечно, они не от своих пали. От своих — всего обидней. И из-за чего… А Шурочка пожалеет ли? Может, и не пожалеет. Но образ Шурочки отодвинулся куда-то, померк. И его ссора с Шурочкой, и сама она сейчас казались не бог весть какой важностью, совсем даже малозначащими в сравнении с его готовностью отомстить жестоко — пощады нет — и пропасть.
Одного не мог вобрать в себя его ум: отчего бы этому поганцу Стасю и Абдулле так возненавидеть его? Как же это — без причины?
Он спал ночь крепким сном, а утром сложил тетрадки, книжки, затем сунул свою сумку под кровать.
Бродил по улицам до окончания уроков. Он был чужой среди людей. Это чувство было новое, леденящее. Перед окончанием занятий пошел к зданию школы, бывшего реального училища, тоже когда-то побеленного наподобие тюрьмы, увидел, как расходятся ученики. Стал за углом, в подворотне. Абдуллы нет и нет. И наконец — черным пологом — ненавистное ватное полупальто. И здоровенные ноги, плечи, большая голова. Он пошел за Абдуллой, прячась за выступы домов. Значит, он окликнет, тот обернется, он подойдет, схватит одной рукой за ворот…
Они подошли к мосту. Сейчас Абдулла повернет — ему нужно через мост. За мостом начинать опасно: густо заселено татарами, а они всегда спешат друг другу на выручку.
Он вынул нож, осторожно открыл, стиснул пальцами холодную рукоять и, держа за спиной, пошел через мост. Канава в этом месте была сравнительно широкой, на ее поверхности, забавляясь, играло солнце. За мостом, чудилось, совсем пустынно. Как будто все подобралось для того, чтобы он сделал свое дело.
Секунду-другую он следил глазами за игрой света на воде. Он накачивал, он растравлял в себе злобу до неистовства. Получай, бандюга! Получай, контр-р-а-а!..
Они прошли почти весь мост. Абдулла не оглядывался, и Володька неслышно нагнал его. Конец тебе, Абдулла! Но это «конец», осветившее его мозг, что-то в нем внезапно переворотило, точно перевело, против его воли, рычаг… Колебание длилось секунду. Глядя в спину своему врагу, Володька уверенно, с размаха бросил нож за перила. Тот описал дугу, вода откликнулась, булькнула, пробежали и растворились два-три кружочка. Володька расправил плечи, но кроме презрения в нем ничего не было.
Мост кончился. Захватив воздуха и взвизгнув: «Гад! Сволочь!» — он бросился на обернувшегося Абдуллу. Он левой вцепился ему в ворот, а правой стал наносить удары, едва дотягиваясь до лица. Абдулла даже не пошатнулся. Напротив, схватил его, разнял руки, ударил. Володька упал, вскочил и бросился вновь. Он решил биться до смерти. Подростки-татары сбежались со всех сторон, начали и взрослые собираться. Володька кидался, Абдулла, стоявший несокрушимо, бил его по голове, а он отвечал, он молотил по плечам противника, стараясь попасть если не по скуле, то хотя бы в подбородок. Лицо его было в крови.
Пожилой татарин — ровный ряд морщин на широком лбу — ростом пониже Абдуллы, взял Абдуллу за плечо, стиснув, повернул и ударил в спину: уходи!
Володька, задыхаясь, кинулся за Абдуллой, татарин перехватил его и, как он ни рвался, удержал.
— Не надо, малшик, — сказал он негромко, но твердо. — Иди домой. Мы накажем его. Иди, пажалуста, иди, дорого́й. Он болшой, силный, года два старше теба. Честна слова! — И отер платком кровь с Вовкиного лица.
Абдулла скрылся за поворотом, а пожилой, морщинистый заботливо гладил Вовку по голове, приговаривая:
— Ты кароший малшик. А быть злой не нада. Ну, пажалуста… — От этих слов и рук точно исходили мягкие токи и отчасти плавилась злоба внутри.
Володька побрел полузнакомыми улицами. Но, обессиленный, осторожно ощупывая вспухший нос, он думал о том, что будет нападать, пока хватит сил, пока не изведется вконец.
Он обрадовался пустоте и тишине дома, одиночеству своему. Порылся в Алешкиных книгах, откопал тот знаменитый «Чтец-декламатор». С доселе неведомой отрадой стал негромко читать «Сумасшедшего» Апухтина — и весь наполнился сочувствием к бедному человеку. Куда ни посмотришь — всюду человеку худо, черт побери!
Степка во дворе орал во всю глотку:
