— Да, — вздохнул казак, — не поймешь: под богом либо под чертом ходим! Одна напасть на всех, а кого раньше пометит… Он, должно, чуял: последнее сражение. Весь передо мной выложился, как перед попом. Товарищи. Вместе детишками на речку бегали, коней купали. А братья наши у белых служили — кажись, и навовсе отслужили, успокоились, но все равно, и нам полного доверия нету. Смекаешь?
— Смекаю, — сказал Илья.
— Очень, говорит, она мне в голову встряла, медсестра эта. Я, говорит, к ней и так и этак… И вот, говорит, такое непотребство в дурную башку взошло, думаю, рядом будем, умолю за ради Христа… Оскудели мы, избаловались на войне. А разве, говорит, тому меня батя, мирный человек, учил? Тому ли революция, за которую против ро́дных братьев пошли, учит? Можно было, говорит, того доктора и прищучить, да ведь я бы на его месте так же поступил!
Казак потянул на себе новенькую скрипучую портупею.
— И вот пропал человек, какие и до него многие пропадали и еще пропадут. — И вновь вздохнул. — Свела меня с тобой судьба, соколиный доктор! Ну… выпьем за помин души моего товарища, друга боевого! За помин души, говорю. Али не хочешь?
— Отчего же… — сказал Илья. — Только ведь мне все равно вину мою не простят. В боевой обстановке — и такое… Медсестру увез. И ей тоже не простят.
— Может, и простят. Огласка, положим, большая. Не стану врать: следствие-то вроде начали. Да только… где главные-то свидетели? Нет их в живых! И начдиву не очень хочется. Зачем, если рассудить здраво?.. Никому не нужно, кроме как судейским крысам, вот что я скажу. Да ты на лучшее надейся. И не признавайся, богом тебя молю! Так, мол, была легкая перепалка. Ну? Еще по одной…
Следствие и в самом деле шло вяло. Илью дважды вызывали в следственный отдел, и он давал показания невзрачному человеку с тремя кубиками в петлице, который, к удивлению Ильи, писал как-то уж очень много, пространно, хотя ответы были краткие. Илья последовал совету казака-командира. Он отрицал насильственные действия. Да, была перепалка. Да, медсестру увез. Как невесту и во избежание дурных разговоров по ее адресу да и по адресу погибшего командира. Чтоб не ронять его авторитет. Было ли его согласие? На этот счет не разговаривали. А медсестре сказал: с согласия командира, Обманул ее? Да, обманул.
Дни проходили в боях, и казалось Илье, о нем забыли. Он знал: младенческое мечтание — забыли, чушь и пустая надежда — забыли. Но, озлобившись, махнул рукой. Будь, что будет!
Это было в том же марте месяце в районе между станциями Кавказская и Тихорецкая. Илью вызвали в штаб, где дежурный телефонист что-то кричал в трубку полевого телефона, издававшего писк и треск, а другой дежурный, с командирскими знаками различия, выскочив из двери оперативного отдела, пошатываясь после бессонной ночи, широко расставляя ноги, точно он стоял на весьма неустойчивом меридиане земли, заглядывая в одну комнату и в другую, скороговоркой сообщил, что тяжело ранен Фонарев, был звонок, возможно по просьбе самого раненого, просившего известить о том военврача Гуляева.
Илья выехал немедля. Дорога была — хуже не изобрести. Ухабы, колдобины. Российская дорога, взрытая войной. Раскисла глина. Колеса крутятся, вязнут и снова крутятся, лошадка тянет. Светит солнце. Где-то калмык поет свою песню. А колесам ни черта — крутятся вокруг своей оси, и если надо, по всей половине земного шара проложат колею.
Вот так, друг Фонарев. Дрогнули, пошатнулись меридианы. Нет у тебя ни брата, ни жены. Положим, по идее, нам обоим весь мир — друг и брат. По идее. Надо ли, чтобы тебя кто-то ждал на этом самом меридиане, на этой точке земли? Ждет — хорошо, а не ждет — до этого ли нам в годину войны? Мне повезло, Фонарев, случай такой выпал, и только. Знаю, ты не хуже меня, может, намного лучше. И еще у меня есть надежное — братья.
Он вспомнил разговор с казаком-командиром и крякнул. Братья… Н-да. Устои… Копыта лошадиные разъезжаются. Ну, ну! Светит солнце, калмык поет песню.
Фонарева Илья нашел в мазанке, лежащим на спине. Заостренный нос, ввалившиеся щеки, глаза. Землистый. Не узнать. Возле — полковой фельдшер, медсестра (эта еще неделю назад служила, по мобилизации, у белых). Положили Фонарева в первую попавшуюся хатенку — до полкового медпункта не дотянул бы. Большая потеря крови. Пульс слабый. Сделали укол камфары. Где ты, Сергей Иваныч! Здесь или — п о т у с т о р о н у?
К Фонареву возвращалось сознание. Полусознание. Не сразу узнал Илью. А узнав, сказал почти одним дыханием:
— Верю тебе… Делай…
Гм. Хлопоты могут оказаться слишком поздними, бесполезными. Но дорог миг.
И Илья взялся вытаскивать осколок, который проломил Фонареву ребра, исковеркал живую ткань, задел легкое.
Повязка. Наркоз — трофейный. Сестра была опытная, но Илья пожалел, что рядом нет Верочки. Он взмок. Призвал на помощь все свое искусство — или вдохновение? — всю отвагу врача, хирурга.
