Часы темной предвесенней ночи все же тянулись медленно, точно подразделение, переходящее реку по горло в воде. Беспокойство не затихало, сон не спускался на отяжелевшие головы больных. Кто поднимется на койке, оглядываясь по сторонам, кто вскрикнет в бреду дурным голосом, кому воздуха не хватило и он приковылял в сени, кто крестится или шепотом говорит соседу по койке об оставленной семье, детишках. А кто вспомнил детство и слишком быстро протекшую, не успевшую расцвесть юность.
Прошла и вторая ночь тревог, но как все изменилось вокруг с приходом дня! Солнце выблеснуло вызывающе, в воздухе разлилась сладость подкрадывающейся весны. Принесли обед. И соль стала казаться ядреней, и хлеб вкусней, и негусто помасленная пшенная каша медовей. И не то чтобы меньше стало поступать раненых, нет, их было много, не управиться, и класть некуда. Но победа изменила для раненых климат кубанской земли. Белая конница была отброшена.
— Я очень даже хорошо знаю: это сделала наша ударная группа, — сказал молодой боец, который еще накануне так упорно допрашивал Илью относительно движения белых.
Илья выбежал за околицу встретить новый сантранспорт. С телег, из фургона вытаскивали раненых и убитых. И вот пронесли большое тело, накрытое кавалерийской шинелью: Илья оглянулся с неизъяснимым смущением. Подле себя он увидел казака, обросшего бородой, скорбно шествующего за носилками, на которых покоилось недвижное тело, и узнал в нем ординарца своего недавнего врага.
— Что с ним? — спросил он, хотя и сам знал, догадывался…
— Полголовы снесло, — ответил один из санитаров.
Он пошел по направлению к госпиталю. Протоптанная дорожка под ногами, подтаявший снег, в глазах рябит от света, одинаково равнодушного к мертвым и живым. В бессонном мозгу полумысль о том, что война уравняла его счеты с тем человеком. Слишком жестоко уравняла, но для того все кончено, а для него нет, и еще неизвестно: что впереди?
Так дошел до калитки своего домика и не сразу услышал оклик, а только быстрые шаги догнавшего его начальника Особого отдела. Тот поздоровался, грубовато сказал:
— Что же не пришел на вызов?
— Некогда было, — ответил он.
— Некогда! А нам есть время ждать? — Помедлил. Спросил: — Где твой отец?
— Отец? — Илья посмотрел на него. — В земле мой отец.
— Вот то-то, что в земле! А кто его в землю уложил?
— Белые, — просто сказал Илья.
Начальник поморщился досадливо:
— Без тебя знаем. Я спрашиваю, кто именно. По фамилиям. Запрос был. Блуждал, блуждал и через все бои до нас дошел, согласно твоему местоположению.
— Откуда мне знать, — ответил Илья.
— Что за народ! — с укоризной сказал начальник. — Отца убили, а он и в толк не взял, не поинтересовался…
— У кого мне было спросить?
— У кого… Интеллигенция!
— Я попал в Астрахань, когда белые угрожали городу, — сказал Илья.
Но начальник не стал слушать и, пробормотав себе под нос:
— Тюхи и есть тюхи, — пошел прочь.
При иных обстоятельствах напоминание о погибшем отце омрачило бы Илью. Но не в эту минуту. Впервые за эти дни у него отлегло от сердца. Неужели тот, убитый в бою, не пожаловался? — подумалось невольно. По он, вымотанный чрезмерно, еще не верил: не сон ли эта встреча? И не простая ли случайность то, что начальник Особого отдела не знает о его вине?
Егорлыкская все еще была в руках белых, и началось новое передвижение ударной группы. В районе Егорлыкской и станции Атаман белых, по уверениям штабных работников, было до черта: и терские казаки, и павловцы, частью повернувшие вспять, и донцы из 1-го Донского корпуса, и пехота из Добровольческого, о котором ранее штабники говорили, что тот более не существует. Да плюс бронепоезда. А уже пришел март месяц, началась оттепель, на реках вздувался лед, и они вот-вот вскроются. И повсюду грязь, глина, колеса застревают, артиллерия движется со скрипом, еле-еле.
Бой был встречный, один из тех боев ранней весны 1920 года, которые должны были положить конец деникинской армии.
Бой кончился, и командиры, с которыми Илье удавалось перекинуться фразой-другой, уверяли, что на этот раз все, каюк, белой коннице уже не оправиться от ударов. Ближайшая цель — станция Кавказская, а на правом берегу Тихорецкая — крепкий орешек, который еще ранее намеревались разгрызть, да контрнаступление павловцев помешало.
В тесной избе на окраине казачьей станицы Илья, выпив с устатка по чарке с тем чубатым командиром, что, грозя револьвером, прогнал его с поля боя, нечаянно упомянул Верочку, и тот, тронув свои ровные светлые усы, сказал:
— А зря ты на него, на Митяшу, этаким соколом!.. Ударный был человек! И погиб.
Илья удивился, он и не знал, какой такой Митяша, но оказалось, речь идет о прощенном обидчике его.
— Теперь поздно гутарить, — сказал казак, командир, как видно, скорый и на слово и на руку. — Может, говоря по рассудку, и не зря, а обида получилась для обоих. Во всяком случа́е, лихом поминать посовестись, доктор.
— Я не поминаю лихом, — скупо ответил Илья.
