Изучив эти тетради, мы можем сделать вывод, что в середине XIV века чтение – по крайней мере, в гуманистических школах – постепенно отдавалось на откуп самим читателям. Прежние авторитеты – переводчики, комментаторы, составители глоссариев, каталогов и антологий, цензоры, создатели канонов – установили официальную иерархию и приписали определенные свойства разным книгам. Но теперь читателей просили читать для самих себя и иногда определять ценность и значение текста самостоятельно, хоть и в свете мнения авторитетов. Разумеется, эта перемена не была внезапной, ее нельзя привязать к определенному месту или дате. Еще в XIII веке анонимный писец писал на полях монастырской хроники: «При чтении книг у вас должно войти в привычку обращать больше внимания на смысл слов, чтобы наслаждаться плодами, а не листьями»[169]. Сходное чувство отразилось и в методах преподавания Гофмана. В Оксфорде, в Болонье, в Багдаде, даже в Париже схоластические методы подвергались сомнению и постепенно менялись. До некоторой степени это было связано с тем, что после изобретения печатного пресса книги стали намного более доступными, но также и с тем, что общественное устройство Европы уже не было таким простым и понятным, как во времена Карла Великого и Средневековья. Произошел экономический, политический и социальный перелом. Новым ученым, например Беатусу Ренанусу, должно быть, казалось, что мир теряет стабильность и стремительно усложняется. И, как будто этого было недостаточно, в 1543 году был опубликован революционный труд Коперника «De revolutionibus orbium coelestium» («Об обращении небесных сфер»), где утверждалось, что солнце помещается в центре Вселенной в противовес «Альмагесту» Птолемея, в котором говорилось, что Земля и человечество находятся в центре мироздания[170].
Переход от схоластических методов к более свободным системам мышления вызвал еще один виток развития. До сих пор задачей ученого, как и учителя, был поиск знаний в рамках определенных правил и канонов проверенных научных систем; учитель, как публичная фигура, должен был сделать разные смысловые уровни текстов доступными для как можно более широкой аудитории, утверждая тем самым общую социальную историю политической философии и веры. После Дрингенберга, Гофмана и других преподавателей выпускники школ, новые гуманисты, покидали классы и общественные форумы, чтобы, как Ренанус, уединиться в кабинете или библиотеке, почитать и подумать наедине с собой. Учителя латинской школы Селесты остались верны заповедям ортодоксов, подразумевавшим «правильное» совместное чтение, но также открыли перед студентами куда более широкие личностные гуманистические перспективы; в конце концов студенты научились ограничивать процесс чтения своим собственным миром. Теперь при чтении они полагались в первую очередь на личный опыт и авторитет.
В последний год моей учебы в Национальной школе Буэнос-Айреса (
Все эти притчи только и означают, в сущности, что непостижимое непостижимо, а это мы и так знали.
Бьемся мы каждодневно, однако совсем над другим.
В ответ на это один сказал: «Почему вы сопротивляетесь?
Если бы вы следовали притчам, вы сами стали бы притчами и тем самым освободились бы от каждодневных усилий».
Другой сказал: «Готов поспорить, что и это притча».
Первый сказал: «Ты выиграл».
Второй сказал: «Но, к сожалению, только в притче».
Первый сказал: «Нет, в действительности; в притче ты проиграл»[171].
