Лессинг привлек также внимание к сходству между параллельной иконографией книги и витражей в окнах монастыря Хиршау[224]. Он предположил, что иллюстрации в книге были копиями витражей, и датировал окна временем аббата Йохана фон Кальва (с 1503 по 1524 г.), то есть почти на сто лет раньше, чем Biblia Pauperum из Вольфенбюттеля. Современные исследователи все же полагают, что это не была копия[225], но сейчас уже нельзя сказать, была ли иконография Библии и окон выполнена в едином стиле, разрабатывавшемся на протяжении нескольких веков. Тем не менее Лессинг был прав, отмечая, что «чтение» картинок в Biblia Pauperum и на витражах, по сути, ничем не различалось и в то же время не имело ничего общего с чтением слов, записанных на странице.
Для образованного христианина XIV века страница из обычной Библии содержала в себе множество значений, о которых читатель мог узнать благодаря прилагающемуся комментарию или благодаря собственным познаниям. Читать можно было по желанию, в течение часа или года, прерываясь и откладывая, пропуская разделы и проглатывая целую страницу за один присест. А вот чтение проиллюстрированной страницы Biblia Pauperum проходило почти мгновенно, поскольку «текст» с помощью иконографии отображался как единое целое, без семантических градаций, а значит, время рассказа в картинках вынуждено было совпадать с тем временем, которое должен был затратить на чтение читатель. «Важно учитывать, – писал Маршалл Маклюэн, – что старинные оттиски и гравюры, как современные книги комиксов, давали очень мало данных о положении объекта в пространстве или в определенный момент времени. Зрителю, или читателю, приходилось участвовать в дополнении и объяснении немногих подсказок, данных в подписи. Не многим отличаются от персонажей гравюр и комиксов и телевизионные образы, также почти не дающие данных о предметах и предполагающие высокий уровень соучастия зрителя, которому приходится самому додумывать то, на что лишь был сделан намек в мозаике точек»[226].
Что касается меня, то столетия спустя эти два типа чтения объединяются, когда я берусь за утреннюю газету: с одной стороны, я медленно просматриваю новости, статьи, продолжающиеся где-то на другой странице, связанные с другими темами в других разделах, написанные в разных стилях – от нарочито бесстрастного до едко иронического; а с другой стороны, перво-наперво окидываю взглядом рекламные объявления, на которых каждый сюжет ограничен жесткими рамками, а еще использованы знакомые персонажи и символы – не муки святой Екатерины и не трапеза в Эммаусе, но чередование последних моделей «пежо» или явление водки «Абсолют».
Кто были мои предки, далекие любители картинок? Большинство, как и авторы тех картинок, остаются неизвестными, анонимными, молчаливыми, но и из этих толп можно вычленить несколько отдельных личностей.
В октябре 1461 года, после освобождения из тюрьмы благодаря случайному проезду короля Людовика XI через город Менг-на-Луаре, поэт Франсуа Вийон создал длинный поэтический цикл, который он назвал «Большое завещание». Одно из стихотворений «Молитва Богородице», написанное, как утверждал Вийон, по просьбе матери, содержит и такие слова:
Мать Вийона видела изображения прекрасного, полного гармонии рая и ужасного, кипящего ада и знала, что после смерти обречена попасть в одно из этих мест. Конечно же, глядя на эти картины – пусть и талантливо написанные, пусть и полные захватывающих подробностей, она ничего не могла узнать о жарких теологических спорах, происходивших между отцами Церкви в течение последних пятнадцати веков. Скорее всего, ей был известен французский перевод знаменитой латинской максимы «
