– Я больше не бегу, Роб. Победа за тобой.
Генерал выкрикивал приказания, вызывая доктора Тэтчера, который только что прибыл вместе с подкреплением. Полковник Спроут опустился рядом со мной на колени. Он принес ром и бинты, но было уже поздно. Финеас умер с открытыми глазами, с ухмылкой на губах, будто точно знал, что он сделал и чего хотел.
Спроут осторожно закрыл ему глаза:
– Не ты его убила и не я. Он убил сам себя. Но ты и сама это знаешь, Дебора Самсон.
Я не шелохнулась. Я была потрясена. Оглушена случившимся. Но Спроут продолжал говорить, тихо, доброжелательно:
– Я не сразу тебя разгадал. Может, я бы никогда не додумался, если бы ты сегодня не стала защищать Финеаса. Он назвал тебя Робом, и я вспомнил тощую девчонку-служанку, которая жила в доме Томасов. Вспомнил, как отец рассказывал мне, что Дебора Самсон записалась в армию, а потом напилась и отцы церкви вынесли ее из нашей таверны и велели хорошенько проспаться.
Он прыснул, будто мы только что не убили мальчишку, которого знали с детства. Эбенезер Спроут тоже служил слишком долго. Или, быть может, слишком многое повидал. Даже я его не удивила.
– Такое ведь было? – тихо переспросил он.
Я не стала ни соглашаться, ни отрицать. Я лишь глядела в мертвое лицо Фина, на его грязные босые ступни и, ничего не чувствуя, ждала, что еще скажет Спроут.
– По мне, так ты хороший солдат. Да к черту все, просто отличный. А я хочу сохранить каждого солдата, который хочет быть здесь. Господь свидетель, мы повидали немало парней, которым тут быть не хотелось. Я никому ничего не скажу. Даже папаше не скажу, хотя ему страх как понравилась бы эта история. – Он потрепал меня по плечу. – Ну, может, когда-нибудь потом. Идет?
– Дебора, вы не спите? – спросил генерал, когда наконец вернулся в палатку.
Доктор Тэтчер обработал ему раны, и он весь вечер провел с бунтовщиками. Судя по тому, какая тишина стояла в лагере, он последний еще не лег спать.
То, как он назвал меня по имени, напомнило о той жизни, что была у меня прежде, о людях, которых я любила и которые любили меня, пусть даже этой любви всегда не хватало. Я обещала себе, что не буду плакать, но не смогла с собой совладать.
Я сглотнула, собралась с силами и ответила:
– Да, сэр.
Я смыла с рук кровь Фина и сменила рубашку. Разбила палатку генерала и приготовила для нас скромный ужин, а когда все дела были сделаны, забралась под одеяло, мечтая о забытье. Но оно не приходило.
Генерал не лег на постель, которую я приготовила, его широкие плечи поникли. Он сидел, уперев локти в колени, низко повесив голову, – темная тень на светлой стене палатки.
Его надо было утешить. Подбодрить. Мне следовало говорить с ним, так же как когда я ехала у него за спиной на Леноксе, не давая ему свалиться на землю. Но мне было очень больно, и я лишь сжала зубы в удушливой тьме и лежала так тихо, как только могла, ощущая, как сердце распадается на кусочки.
– Он хотел умереть, – прошептал он.
И хотя я сомневалась, действительно ли он говорит со мной, но все же ответила:
– Да, сэр. Знаю.
– Я предложил ему милосердие, но он жаждал освобождения.
– Да, сэр. – Я могла сказать только это, но в его словах звучала такая боль – как у страдальца, растянутого на дыбе, – что я поднялась и пошла к нашим рюкзакам, которые лежали у стенки палатки. Я вынула оловянную кружку, наполнила ее грогом до половины и опустилась на корточки рядом с генералом. – Выпейте, сэр. Вам станет легче.
– Не я здесь плáчу, – отвечал он, подняв на меня запавшие глаза.
– Может, стоило бы.
– Это поможет?
– Это смягчит вашу скорбь.
Он вернул мне нетронутую кружку:
– Если я начну… не сумею остановиться.
– Пить, сэр? Или плакать?
Он окинул меня измученным взглядом, но я снова поднесла ему кружку:
– Я не позволю вам выпить слишком много.
Он поднял бровь, будто говоря: «Тебе меня не остановить», но все же взял кружку и выпил почти до дна, морщась от резкого, обжигающего напитка. Последний глоток он велел сделать мне. Я подчинилась, чтобы не спорить.
– Я оставила вашу флягу здесь, у постели, на всякий случай. Она полная, и вода в ней вкусная и прохладная.
Я убрала оловянную кружку в рюкзак.
– Спасибо.
Я снова легла на постель, повернулась лицом к нему.
– Он вас узнал. Он назвал вас Робом.
– Да. Он знал, что я… здесь. Видел меня в ночь праздника в честь дофина.
– И вы его тоже видели.
– Да. Я с ним говорила.
– И не сказали мне об этом.
Слезы хлынули у меня ручьем, так что я не могла ответить. Он ждал, низко опустив голову, словно я его предала, и это лишь усилило мои муки.
– Мне было слишком больно, – проговорила я, сжимая зубы, стараясь сдержать волны эмоций, что вздымались внутри.
– Почему?
– Он т-так изменился.
– Мы все изменились. И только к худшему. – В его голосе слышалась скорбь. – Неужели вам так сложно довериться мне, Самсон?
– Это не доверие, сэр. Это страх.
– Страх? Но чего? Я знаю, кто вы.
