Генерал Патерсон жил в доме Мура, названном так в честь фермера, который построил его здесь прежде, чем армия решила, что его земли идеально подходят для возведения крепости на Гудзоне, и реквизировала их. Это был огромный, обшитый досками и выкрашенный красной краской дом в несколько этажей, с тремя фронтонами и массивной каменной трубой, совершенно не похожий на другие деревянные сооружения Уэст-Пойнта.
Все называли его Красным домом, словно его требовалось как-то выделять среди остальных построек гарнизона, хотя он и так был отграничен от них небольшим плацем и короткой дорожкой, которая проходила к северу от новых бараков. Нашу роту расквартировали в них, и это очень обрадовало моих сослуживцев. Слухи о крысах, которыми кишели старые бараки, не давали многим новобранцам спать по ночам.
Казармы стояли рядом с прудом, в котором можно было купаться, мыться и даже стирать одежду – если, конечно, мы не хотели использовать для этого специальные бочки для мытья, стоявшие в ряд неподалеку от уборной. Ни бочки, ни уборная не предполагали уединения. Внутри уборной, по обеим сторонам от канавы, тянулись две длинные скамьи, в сиденье которых были вырезаны отверстия. Двадцать мужчин могли устроиться друг напротив друга, опорожняясь и одновременно болтая с товарищами, сидящими по сторонам от них или напротив. На каждом конце лагеря находилось по два таких сооружения. В домах офицеров и в Красном доме имелись собственные туалеты, но младшим чинам строго-настрого запрещалось ими пользоваться.
Я ложилась последней и вставала первой, а уборной пользовалась всего дважды в день: путь к длинной постройке я находила в темноте, ориентируясь по запаху, ощупывая землю пальцами ног, двигаясь медленно и осторожно, чтобы не упасть в яму с нечистотами. Выбора у меня не было. Я не могла прилюдно снять штаны и усесться рядом с другими мужчинами.
В свой первый ночной поход в уборную я сосчитала шаги и с тех пор всегда пользовалась одной скамьей и тем же отверстием – просто потому, что что-то знакомое представлялось мне более безопасным. Я старалась отлучаться в уборную после того, как все засыпали, но за день мы так уставали, что ждать бывало сложно, и несколько человек заметили особенности моего поведения.
– У Робби лицо как у младенца и пузырь под стать, – объявил Биб спустя пару недель после нашего прибытия в Уэст-Пойнт.
Я по привычке ничего не ответила. Но меня не оставляла тревожная мысль, что кто-то может раскрыть мой обман. Я не боялась ни боли, ни смерти, ни пыток, ни голода. Но мне больше всего на свете хотелось оставаться солдатом, а значит, нельзя было выделяться на общем фоне.
Мои товарищи – даже Ноубл и Джимми – любили подшучивать друг над другом. Они говорили, что это не со зла, и наверняка так оно и было, но мое неизменное расписание открывало простор для шуток, и поэтому я, как и во время нашего перехода, сменила стратегию.
Следующим вечером я зашла в уборную прямо за Бибом и отыскала пустое место напротив него, чтобы он точно заметил мое присутствие. Я распустила пояс, сняла штаны и одним плавным движением опустилась на сиденье, не поднимая глаз. Полы моей рубашки, довольно длинные, прикрывали мне бедра.
Я оставалась в уборной достаточно долго, так что Биб успел выйти, а ему на смену явилось еще несколько солдат. Мне даже удалось помочиться и унять постоянную боль, от которой я страдала с тех пор, как записалась в солдаты. Это был самый ужасный поступок из всех, что я совершала в жизни, и шею у меня еще долго жгло от унижения и раскаяния, но в уборной меня заметили не меньше десятка солдат, а я этого и добивалась. Я не могла и вообразить, что стану регулярно так поступать, – мне не хотелось испытывать судьбу, – и все же у меня получилось.
Мытье представляло другую проблему. Я мылась в пруду, не меньше чем за два часа до того, как рожки трубили подъем, когда вокруг было так темно, что я и себя-то не видела. Я погружалась в воду в одежде и стирала ее, не снимая. Я наловчилась выпутываться из насквозь промокших подштанников и распускать перешитый корсет под рубашкой, но никогда не раздевалась полностью. И все же я не представляла, что стану делать, когда наступит зима.
Я прикладывала все старания, чтобы выглядеть как можно опрятнее: чистила щеткой мундир, до блеска натирала сапоги, содержала в порядке оружие, пусть лишь для того, чтобы не обращать на себя лишнего внимания и избегать проверок, которыми донимали более неряшливых новобранцев.
