Генерал Патерсон обратился к солдатам вместе с генералом Лафайетом, который спланировал операцию.
– Я не мастер красиво говорить, – сказал Патерсон, хотя я бы с ним не согласилась. – Но мы стоим на пороге славной победы. Давайте же доведем начатое до конца. И отправимся по домам.
Мужчины, окружавшие меня, тряхнули ружьями и закричали в знак согласия, а я подумала, сколько раз генерал Патерсон уже оказывался в таком положении, сколько раз он выстраивал войска и смотрел в глаза юношам, которым не суждено было прожить и дня, да что там, и часа… А еще я подумала, что многие из тех, кто теперь стоял рядом со мной, не раз обманывали смерть, прекрасно понимая, что она ведет счет. И так же, как в Тарритауне, я была тронута до слез.
Ночь выдалась такая темная, что каждый шел, держась за плечо идущего впереди товарища. Мы двигались так почти милю, а когда добрались до назначенного места, стали делать подкоп, в полной тишине, стараясь работать совершенно беззвучно.
Мы вернулись назад еще до рассвета и узнали момент, когда британцы заметили результат наших трудов: начался беспрерывный обстрел, но мы находились уже далеко. Снаряды с обеих сторон сталкивались в воздухе и обрушивались на землю, взметая ее к небесам. Не знаю, как сильно обстрел навредил городу, но я видела, как лошадь разорвало на части и ее голова и круп взметнулись вверх, а в следующий миг ее кровь окропила окопы повсюду на расстоянии пятидесяти футов и ошметки плоти усыпали землю, словно неожиданный град. Один из капитанов Седьмого Массачусетского полка тоже взлетел к небесам, но, к счастью, погиб еще до того, как упал на землю.
Когда спустилась ночь, мы выстроились в колонны. Атакой руководил полковник Александр Гамильтон. Мы должны были штурмовать волнами, и нам приказали пользоваться только штыками, чтобы не создавать лишнего шума. Я пребывала в том состоянии, когда сражаться мне казалось не легче, чем лететь, и потому, услышав приказ, я ринулась вперед, ожидая, что меня в любой миг свалят на землю.
Но вышло иначе, и после второй волны атаки британцы отступили, оставив позиции. Наши колонны объединились, захватили редуты, и тогда наши пушки и мортиры открыли огонь. Мою треуголку пробило пулей, лацкан мундира, оторванный чьим-то штыком, висел на нитке, но я осталась жива, и мой штык не был испачкан кровью, а редут захватили с незначительными потерями.
В ушах у меня звенело еще много дней, а желудок отказывался от пищи из-за того, что я была страшно изнурена, но все же мне каким-то образом снова удалось выжить.
