История дождя полностью

Цирк Даффи приезжал, пока животные не одряхлели, и даже через год после того. Их двугорбый верблюд уже едва таскал ноги, и его номер состоял в том, что он стоял неподвижно, когда вам разрешали погладить его грубую волосатую кожу, которая на ощупь была точно такой, как волосатый диван, купленный Малвейсами в магазине Бродерика в Килленене[270]. (Как только цирк Даффи уехал, приехал Большой Американский Цирк со звездами и полосами, нарисованными на чем только можно было, и с безупречным акцентом Маллингара[271], но к тому времени, как ни прискорбно, я уже была Вне Цирков.) Мы с Энеем садимся в первом ряду. Трапеция высоко над нами. Мы откидываемся назад, чтобы видеть блестящую девочку. На вид ей лет четырнадцать. Нам семь. Бочкообразный человек с усами, про которого мы думаем, что это и есть Даффи, ударяет в тарелки, и лицо у него блестит, будто лакированное, — совсем как у мистера Майкобера после того, как он выпьет пунш. Усатый человек выгибает шею назад, чтобы повнимательнее взглянуть вверх, и вот девочка идет по воздуху над нами. Мы не видим каната, по которому она ступает. Для нас она просто идет по пустоте, ее руки вытянуты в стороны для равновесия, подбородок слегка приподнят, будто Монахини оказались правы, и только прекрасная осанка приводит вас на Небеса. Девочка идет прямо над нашими головами, не обращая внимания на людей внизу. Эней поворачивается ко мне, его глаза широко раскрыты от изумления. Он ничего не говорит. Не говорит «Ух ты», или «Боже», или «Ты видишь ее?». Он знает, что ему и не надо ничего мне говорить. Он просто смотрит и улыбается, и я улыбаюсь, и, не задумываясь, он сжимает мою руку, одно быстрое пожатие просто от радости, и затем отпускает мою руку, и мы вместе смотрим на ту невозможную девочку.

И вот мгновение разворачивается, ускользает от меня и уходит вниз по реке. Вниз по течению моего повествования все что угодно будет плыть на поверхности воды. Но не мистер Кроссан. Я утоплю его прямо здесь. И если Бог спросит о причине, я назову ее. Я скажу Ему, что мистер Кроссан состоял из двух ярдов[272] костей, увенчанных веточкой имбиря, он был занудой с крысиным лицом и узкой челюстью, у него был сдавленный писк вместо голоса, голова набок, в ноздрях видны похожие на проволоку волосы, когда он смотрит вниз на того, кого выбрал сегодня для унижения; я предоставлю Богу Гордость и Предубеждение мистера Кроссана, этого тощего волдыря в блестящем костюме с лицом цвета сырого фарша, пошедшего в учителя для того, чтобы иметь возможность унижать других, говоря:

— Энгус[273] Суейн, разве это почерк? Скажи мне. Не могу разобрать. Это почерк? ЭТО ПОЧЕРК?

Были у меня тупые учителя, ленивые учителя, скучные учителя, учителя, которые ими стали, потому что у них учителями были родители, а детям этих родителей не хватило воображения подумать о каком-либо другом занятии; учителя, которые стали ими из трусости, из страха, из-за каникул, из-за пенсий; из-за того, что учителей никогда не привлекают к ответственности; из-за того, что никогда не должны на самом деле быть справедливыми; а еще в учителя пошли те, кто не мог выжить ни в какой другой профессии, кто не понимал, что они наступили на бабочек. Но ни один из тех учителей не выдержал бы сравнения с мистером Морисом Кроссаном — именно он начал топтать душу моего брата. Он был темным, как говорят здесь. Для тех, кто хочет больше узнать о нем, зайдите в гости к темному персонажу по имени Долдж Орлик в «Больших надеждах» и скрестите его с рыжеволосой скользкой крысой.

Но Морис Кроссан сюда не проникнет. Его нет в Ковчеге.

Прозвенел звонок. Я ждала Энея у ворот. Он подошел, и стало понятно — ему не хочется видеть меня. Он прошел мимо, и я поняла, что должна молча идти за ним. Когда мы пришли домой, у Мамы был накрыт стол, и у нее на лице была одна из тех натянутых улыбок, какие бывают у матерей, когда они весь день сильно надеются, что у их детей все будет хорошо, и надежда дает им точку опоры в борьбе со страхом и дурными предчувствиями, хотя на самом деле в их душах ужасная неразбериха, а улыбка всего лишь приклеена поверх нее.

— Ну? Как все прошло?

— Хорошо, — сказал Эней.

Так обстоит дело с мальчишками. Возможно, только с ирландскими. У мальчиков есть Запретные Зоны, у них есть вся география мест, куда вы не можете пойти, потому что если вы только сунетесь туда, мальчишечья раковина даст трещину, и они сами развалятся на части, которые вы больше никогда не сможете сложить вместе. Девочки знают это. Мы знаем. Даже любовь не может проникнуть в некоторые места.