Но я продолжаю кормить Линду, не бунтую. К тому же Линда тоже иной раз что-нибудь делает для меня, чего я сам или не могу сделать, или могу, но это сложная история. Так, например, она время от времени просматривает мои деловые письма, написанные мной по-английски, и исправляет ошибки, или даже перепечатывает их, что мне очень важно. В начале моей карьеры в доме Гэтсби Линда помогала мне готовить ланчи, в основном я не умел парить овощи — все эти аспарагусы, артишоки, брокколи и брюссельскую капусту, — она помогала, вносила в процесс, правда, до хуя суеты и нервности, но помощь была ценная, признаю. Кроме того, когда Стивена не было в доме, Линда даже пыталась учить меня правильному английскому произношению. Мне это занятие, правда, быстро надоело, но я некоторое время читал ей статьи из «Нью-Йорк таймс», которые мне были интересны, а она корректировала мое произношение и объясняла мне правила.
Но главное достоинство Линды заключается в том, что она со мной разговаривает. По нескольку раз в день я прихожу к ней в офис, сажусь в кресло рядом с ее рабочим столом, и, если она не занята, мы сплетничаем или говорим о политике. Основной же наш дискуссионный клуб находится в кухне, где во время ланча мы обсуждаем свежие газетные новости. Я прочитываю все без исключения интернациональные новости в «Нью-Йорк таймс», постоянно читаю «Ньюсуик» и «Тайм», посему новости я, конечно, знаю куда лучше Линды, я газетный freak, и Линда уважает мою осведомленность.
Дженни, после моей частной полуторагодичной пропаганды за равное и единое человечество, уехала в Лос-Анджелес вовсе не такой Дженни, как я ее встретил. Она не стала прорусской или любительницей коммунистов, но, пообщавшись со мной, она поняла, что там, на другой стороне земного шара, тоже живут люди, а не монстры. Слабые, бедные, умные и глупые — всякие, но люди… Понять, что русские не 260-миллионная банда злоумышленников и преступников, для сознания девушки, воспитанной в стране, в которой еще совсем недавно словом «коммунист» пугали детей, это не так мало, господа. Достижение, можно сказать.
Линда — очень скептический человек. К тому же она находится под сильным влиянием Дэйвида, который очень не любит русских. Человек он интеллигентный — художник-оформитель, предположить, что он расист, трудно, тем более, что русские не самый подходящий объект для расизма. Скорее всего, он просто неудачник, и нашел себе достаточно удаленную мишень для вымещения злобы, потому что он, как мне кажется, трус, отсюда и каратэ.
Дэйвид, хотя и относится ко мне лично неплохо, полувсерьез считает, что я русский шпион. Линда так, безусловно, не считает, она столько раз видела меня, на коленях драящего щеткой кухонный пол, что, очевидно, этот мой образ вытеснил из ее сознания образ Эдварда в чекистской фуражке, сфотографировавшегося с товарищами-выпускниками шпионской школы — на фоне Кремля. Но Линда скептик по натуре своей, миру она не верит. Она осторожно выглядывает из своего скептического панциря и, чуть что, прячется опять.
Мы обсуждаем международные проблемы до хрипоты, особенно отношения между Америкой и Россией, но всякий раз приходим к одному и тому же выводу, а именно — что народы у нас хорошие и работящие, a fucking politicians пытаются нас перессорить. «Suckers!» — говорю я. «Suckers!» — говорит Линда.
Так мы разговариваем, если у Линды есть время, а оно у нее есть не всегда, увы, потому она и садится в кухне на одно и то же место — ближе к телефону, потому что ей звонят и в ланч, что дико злит и ее и меня, мешает нам разговаривать. Злит не злит, но, когда она снимает трубку, она моментально становится вежливой. «Хэлло, офис Стивена Грэя слушает! Чем я могу вам помочь, сэр?» Хотя до этого Линда только что орала: «Fucking shit! Почему они звонят мне в мой ланч!»
