Мысль о национальной борьбе против персидской державы никогда не забывалась в Греции; она была для эллинов тем же, чем впоследствии в течение многих столетий борьба с неверными для христиан Запада. Даже Спарта старалась некоторое время скрыть под этой маской свои честолюбивые и корыстолюбивые стремления; Ясон Ферский видел в национальной борьбе, к которой он готовился, оправдание для основанной им тирании. Чем яснее становилось бессилие и внутренняя расшатанность исполинской монархии, тем легче и выгоднее казался труд уничтожения ее, тем общее и увереннее становилось ожидание, что это случится и должно случиться. Пусть Платон и его школа старались найти и осуществить идеальное государство, но Исократ, пользовавшийся все-таки более широким и популярным влиянием, постоянно возвращался к тому, что должно начать борьбу против Персии и что такая борьба будет скорее торжественным шествием, чем походом; как можно, говорили греки, выносить позор, что эти варвары желают быть стражами мира в Элладе, между тем как Греция в состоянии совершать дела, достойные того, чтобы молить об них богов. И Аристотель говорит: эллины могли бы господствовать над вселенной, будь они соединены в одно государство.
И та и другая идея представлялись сами собой, сама собою представлялась и та мысль соединить обе эти идеи, объединение эллинов и борьбу с персами, в одно целое и не дожидаться с одним, пока не будет сделано другое. Только как привести в осуществление эти идеи?
Это предпринял царь македонский Филипп. Можно сказать, что он должен был предпринять это, если желал восстановить и упрочить расшатанную царскую власть своего дома. Политика Афин, Спарты, Олинфа, Фив и фессалийских властителей постоянно поддерживала распри в царском семействе, поддерживала узурпации отдельных глав княжеских фамилий страны и побуждала варваров на македонских границах к вторжениям и разбойническим набегам на Македонию. Единственное право поступать подобным образом давало им только бессилие македонского царства, и поэтому нужно было только создание достаточной силы, чтобы доказать свое право по сравнению с ними, и тогда они не могли уже рассчитывать на более деликатные и мягкие меры со стороны македонских царей, чем те, которые они сами позволяли себе столь долгое время употреблять во вред его интересам.
Успехи Филиппа зиждутся на прочном основании, которое он сумел придать своему могуществу, на постепенности шагов вперед его политики сравнительно с той, то торопливой, то вялой и всегда обсчитывающейся в своих средствах и целях политикой греческих государств, но главным образом на единстве, таинственности, быстроте и последовательности его предприятий, которые теми, против кого они были направлены, считались невозможными до тех пор, пока уже не оставалось более средств ускользнуть от них или оказать им сопротивление. Между тем как в Фессалии с убиением Александра начались беспорядки, афиняне сосредоточили все свое внимание на союзнической войне, фиванцы на священной войне, которая должна была принудить фокейцев к повиновению, а спартанцы прилагали все свои усилия снова достичь некоторого влияния в Пелопоннесе, Филипп настолько раздвинул свои границы к югу и востоку, что с Амфиполем он имел проход во Фракию, с горной областью Пангея - ее золотые рудники, с берегом Македонии - Фермейский залив и доступ к морю, а с Мефоной - путь в Фессалию. Несколько времени спустя его призвали на помощь сильно теснимые фокейцами фессалийцы; он явился, но с трудом мог удержаться против прекрасно руководимого войска грабителей храма; только с прибытием подкрепления ему удалось отбросить их назад; он стоял у входа в Фермопилы; он поставил в Пагасах македонский гарнизон и таким образом сделался господином над гаванью Фессалии и путем в Эвбею. Тогда у афинян открылись глаза; под руководством Демосфена они начали борьбу против силы, которая, казалось, простирала руки к господству над Грецией.
