К указанным общеисторическим и религиозным суждениям добавлялась еще одна особенная политическая установка, которую Фридрих Майнеке обозначил как "оправдание монархо-милитаристского принципа". Нет никакого сомнения в том, что читатели Дройзеновой "Истории Александра Великого" в неприкрытом осуждении убогого, обанкротившегося мира крошечных греческих государств и в возвеличении македонской военной державы легко обнаруживали отражение испытаний и надежд их собственной действительности. Впрочем, аналогия между объединением Греции, осуществленным благодаря Филиппу II, и объединением Германии благодаря усилиям Пруссии еще сильнее была подчеркнута во втором издании книги об Александре, вышедшем в 1877 г. Как бы то ни было, теперь, после исследований Арнальдо Момильяно, [12] надо признать, что уподобление Прусского государства Македонии не было открытием Дройзена. Уже в 1758 г., во времена союза между Англией и Пруссией, в предисловии к своей истории жизни и правления Филиппа II Томас Леланд сделал признание, что, когда он писал о Филиппе, он думал о Фридрихе Великом. А в 1789 г. Джон Джиллиес, наоборот, рассмотрение правления Фридриха II дополнил параллелью с Филиппом II Македонским.
Вот из этих трех моментов и родились у Дройзена новая оценка Александра Великого и определение эллинизма. Книга об Александре Великом открывалась в первом издании 1833 г. почти что гимном в его честь и ясно показывала уже в самом начале, с каким религиозным энтузиазмом и в каком именно духе она была написана: "Немногие люди и немногие народы получают право на более высокую судьбу, чем просто существование, на большее бессмертие, чем временное прозябание, чем ничтожность обычной человеческой души. Призваны бывают все, но только тем, которых история избирает творцами своих побед, орудиями своих помыслов, дает она бессмертие истинной славы и назначение в сумерках вечного становления сиять, подобно одиноким звездам. Тот, чья жизнь устремляется ввысь над пустым прозябанием данного момента, тому отказано в мирном существовании и наслаждении настоящим, и на нем почиет судьба будущего; его дело становится его пристанищем, его надежда - заботой и неусыпным трудом ради цели, которой он достигает лишь со своей смертью; и даже покой его могилы нарушают буйные распри из-за оружия почившего героя и новая неукротимая борьба пробужденных народов. Так, волна за волной прорывается хаос человеческой истории; дух божий веет над водами; свершается вечное становление, творение без субботнего отдыха".
За этими вводными предложениями следует поразительное утверждение, что "уже первый день истории разделил народы Запада и Востока для вечной вражды и вечного же стремления к примирению". В этот процесс включена и деятельность "юного героя". А завершается введение следующим заявлением: "Все ту же борьбу неустанно повторяют столетия за столетиями; все тот же страх гонит народы Азии на Запад, все то же стремление направляет страны Запада к Святому Гробу, к сокровищам Голконды, к исчезнувшему золоту Алтая; во всеоружии силы и хитрости, дикости и образования, веры и знания, массы и мысли подходят к барьеру все новые и новые народы, и лишь пределы их силы отличают их. Уже гнездится Азия в сердце Европы, уже Европа взламывает ворота глубинной Азии, - и кто может угадать будущее? Но однажды если будет решена последняя развязанная с Запада и Востока борьба, тогда снова наступит начальный покой и молчание, и история устремится по новому пути".
Разумеется, Дройзен сам не выдержал в дальнейшем своем повествовании чрезмерный пафос этого введения. Тем не менее вся работа в целом послужила апофеозу Александра, что навлекло на Дройзена справедливое нарекание в отсутствии критики и почти заставило забыть, что эта книга возникла в результате самой обстоятельной работы с источниками. Когда сорок лет спустя, в 1877 г., Дройзен издал своего "Александра" вторым изданием, этот труд выглядел существенно иначе. Преувеличение было снято, общая историческая рефлексия, которая в первом издании развертывалась с безмерной полнотой, отступила теперь на задний план. Более справедлив был Дройзен теперь и в оценке противодействий и самих противников Александра. Вводный гимн был зачеркнут, вместо него книга открывалась во втором издании кратким, но ставшим знаменитым высказыванием: "Имя Александра означает конец одной всемирной эпохи и начало новой".
