Как это ни парадоксально, но надо заметить, что уже с самого начала Дройзену больше было дела до этой новой эпохи, нежели до Александра, который как будто дал ей лишь начальный толчок. [13] Тем самым мы подходим к дройзеновскому определению эллинизма. Уже в начале 30-х годов XIX в. Дройзен был занят проблемами птолемеевского Египта, и уже в 1830 г. в письме к Гейдеманну он выражал намерение написать историю времени после Александра (Hellenika meta tous peri А1ехапс1гоп), [14] другими словами, историю того времени, когда, по-видимому, птолеме-евский Египет должен был занять господствующее положение. Мотив, побуждавший его к этому, обнаруживается уже в одном из тезисов к докторской диссертации, которую он защитил в 1831 г. [15] Это было положение о том, что греческая религия ближе стояла к христианству, чем иудейская, и поэтому время после Александра интересовало Дройзена именно ввиду такой перспективы. Иными словами, он не рассматривал более эти столетия с позиции классической Греции, но становился на почву культуры, сформированной как греческими, так и восточными силами, - культуры, которую он называл эллинизмом и которую он, по существу, с самого начала связывал с возникновением христианства.
Этот взгляд также в своей основе не был оригинальным, ибо уже у Гердера встречается положение, значение которого было оценено лишь позднее, но которое в зародыше уже заключает всю программу Дройзена. Оно гласит: "Мы заметили, что эллинизм, т. е. более свободный, смешанный уже с понятиями других народов образ мышления иудеев, пролагал путь к возникновению христианства". [16] С этой точки зрения примечательным было то, что Дройзен при выборе и истолковании своего ключевого понятия эллинизма исходил, подобно Гердеру, из недоразумения, разделявшегося современными ему филологами и теологами. Так как понятие Hellenistai в "Деяниях апостолов" (6, 1) противопоставлено понятию Hebraioi, то в то время держались мнения, что словом Hellenistai обозначались те, кто говорил на смешанном языке - что-то между греческим и еврейским, и что вследствие этого греческий язык Нового Завета, проникнутый еврейскими элементами, может обозначаться как эллинистический. Вслед за этой первой принципиальной ошибкой Дройзен перенес явление смешения с языковой области на всю сферу культуры, причем одновременно зона, противоположная греческой, была расширена с еврейского на весь восточный ареал.
Между тем давно установлено, [17] что сами греки первоначально под словами hellenizein и hellenismos понимали нечто совсем другое. Глагол hellenizein в основном своем значении означал просто "говорить по-гречески", и это сразу исключает какое-либо смешение чужого элемента с греческим. У Аристотеля значение этого слова еще более заострено, означая "говорить на чисто греческом языке", и подчеркивает отличие, во-первых, от негреческого языка, а во-вторых, от нечисто греческой речи, т. е. означает говорить на собственно греческом наречии. Историко-языковое развитие, которое здесь можно уловить, позднее вылилось в так называемый аттицизм, который возвел аттическую речь в ранг чисто греческой и тем самым практически узурпировал традицию hellenismos в том смысле, как его понимал Аристотель.
Дальнейшая судьба исторического понятия "эллинизм" определяется не только изначальным недоразумением, за которое Дройзен, как было сказано, лично не может нести ответственности, но также и переменой значения этого понятия у самого Дройзена. Этот термин встречается у него впервые в одном из писем 1831 г. в историко-религиозной -связи. [18] Там он просто отождествлен с явлением антропоморфизма и, стало быть, мало что говорит о позднейшем своем употреблении. В "Александре" (1833 г.) слова "эллинистический" и "эллинский" во многих местах употребляются как простые синонимы. Там, где понятие эллинизма употреблено в смысле переноса греческого элемента на чужое, оно (это понятие) не расстается со своим греческим качеством. В противоположность этому, мы бы сказали, упрощенному, сугубо греческому восприятию эллинизма в книге об Александре, во введении к позднейшей "Истории эллинизма" (1836-1843 гг.) сильнее уже подчеркнут вклад отдельных восточных народов: сколь много культур соединялось с греческой, столь много видов и эллинизма является на поверхность. В отношении эллинизма речь теперь идет в принципе не столько о переносе греческихужл и форм на чужую почву, сколько о результате многоразличного обменного процесса.
Р. Лакёр, проследивший развитие этого исторического понятия у Дройзена, свел его к тому положению, что дройзеновский эллинизм в его "Истории эллинизма" более ориентализирован, чем в книге об Александре. [19]
