И все же методы, которые на сегодняшний день имеются в распоряжении ученых, – фМРТ и так далее – слишком несовершенны, чтобы регистрировать движение по этим автострадам, а еще и по маленьким шоссе и по проселочным дорогам. Но поскольку эти методы постоянно совершенствуются и их комбинации (например, сочетание фМРТ, ПЭТ и ЭЭГ/МЭГ) тоже стремительными темпами развиваются, мы – если судить по тому, что известно на данный момент, – приходим к следующей картине: постоянно активный мозг, в котором при выполнении определенных функций всегда некоторое количество зон задействовано наиболее интенсивно, а среди них, опять же, одни более активны, чем другие. В конце концов мы придем к тому, что функционально специфическая активность может различаться по степени интенсивности, но на этой шкале нет нуля, нет состояния полного покоя.
Для исторической науки из всего этого следует принципиальный вывод, что, как справедливо замечает Пёппель, отношения между понятиями «эмоции», «когнитивная деятельность» и «сознание» опять перемешались. Даже если настаивать на том, что эти конструкты, в свою очередь, конструируют действительность, все равно картина будет выглядеть существенно иначе, если в самом деле выяснится, что эти сферы практически невозможно отделить друг от друга. Тогда, например, в новом свете предстала бы идеологизация индивидов, и их путь к идеологиям уже труднее было бы описать как полностью рациональный. Что привело многочисленных западноевропейских и американских студентов в 1960–1970‐х годах к марксизму? Исключительно рациональные объяснения (чтение марксистских текстов) неудовлетворительны или даже абсурдны, и вот получается – особенно если учесть тот факт, что большинство студентов тогда происходили из высших и средних классов, – что теория рационального выбора, мотивирующая поведение людей одним лишь стремлением к максимальной выгоде, ничего нам тут не объяснит. Смутное ощущение несправедливости, злость на несправедливость – вот какие мотивы называют многие акторы в интервью и эго-документах. Таким образом, перед нами «когмотивная» или «когфективная» смесь мотиваций. Однако и эти понятия тоже сохраняют в себе дихотомическую структуру, в которой существуют две отдельные сферы – «когнитивная» и «эмоциональная» (или «аффективная»). Если интерактивный взгляд на мозг закрепится и историческая наука захочет вывести из него аналитическое понятие, отличное от понятий, фигурирующих в текстах источников, то обойтись без холистического неологизма не получится.
Смена парадигмы функциональной специализации интегральной концепцией мозга не обойдется и без услуг истории науки: многое из того, что считается здесь «свежим и новаторским», уже разрабатывалось в кибернетике. Кибернетическая модель активного гомеостаза – стабильного, константного состояния живого организма, для которого требуется, в частности, поддержание постоянства температуры тела, – может рассматриваться в качестве образца для концепции постоянно активного мозга, отрицающей идею полностью неактивного[897]. Взаимодействие различных зон к тому же имеет параллели с кибернетическими теориями сети[898]. Наконец, если кто-то спросит, почему именно сегодня парадигма функциональной специализации и неактивного мозга отставлена, то невозможно не заметить аналогии с современной ситуацией в сфере труда. Все со всем связано через интернет, цифровые телекоммуникационные средства, многозадачность устройств и многофункциональность работников – это соответствует образу интерактивного мозга. Активность даже в пассивном состоянии – например, во время сна – соответствует нашим современным трудовым биографиям, для описания которых уже не годятся бинарные оппозиции «работа – досуг» и «работа – безработица», потому что в них теперь господствует непрерывный труд с быстро сменяющими друг друга фазами работы по контракту за зарплату с соцпакетом, работы за гроши, работы за зарплату в конверте и работы, за которую не платят. Несколько преувеличивая, можно сказать, что открытие активного «состояния покоя» находит себе соответствие в требовании законодательно закрепленной минимальной зарплаты.
