Скептический и ответственный подход к нейронаукам начинается с чтения метаанализов, то есть статей, в которых систематически сравниваются результаты сотен публикаций по одной теме (например, по зеркальным нейронам). Метаанализы и в нейронауке признаются как главная проверка качества. Но кроме них, придется читать и множество статей об отдельных исследованиях. И если уж какой-то вывод из них будет выбран для заимствования, то сначала следует несколько раз спросить себя, соответствует ли он критериям надежности, действующим в исторической науке: действительно ли он представляет собой утверждение, касающееся одной строго ограниченной области, действительно ли эти данные многократно воспроизводились, действительно ли они уже давно никем не оспариваются. Особенно при проверке последнего пункта у историков есть преимущество: ведь если в нейронауках многие сетуют на отсутствие внутридисциплинарной «институциональной памяти», то для исторической науки добыча сведений об экспериментах, проведенных пять лет назад, – самое естественное занятие. Если не придерживаться этой заповеди, то с историком может произойти то же самое, что случилось с Жаном Делюмо – автором классической книги о страхе в раннее Новое время (о нем шла речь в главе I). В одном месте он высказывает универсалистский тезис, заимствованный из экспериментальной психологии, который сегодня, более двадцати лет спустя после публикации книги, безнадежно устарел: «Получив сигнал тревоги, гипоталамус реагирует всеобщей мобилизацией организма, которая обусловливает различные виды соматического поведения и, в частности, вызывает эндокринные изменения»[884].
За последние десять лет ситуация изменилась. Появляется в нейронауке все большее число исследователей, которые сами критически высказываются в адрес собственного цеха или принимают близко к сердцу критику со стороны гуманитарных наук; существует в гуманитарных науках некоторое количество ученых, которые подходят к нейронаукам со скепсисом, но и с готовностью слышать и воспринимать новое. В нейронауках ученые стали развивать внутридисциплинарную институциональную память, чтобы не изобретать раз за разом велосипед и чтобы учиться на ошибках прошлого. Они воспринимают философскую критику с ее давней традицией и ее логической последовательностью. И наоборот, гуманитарии признают, что, несмотря на весь скепсис, в нейронауках наблюдается прогресс, что методики (в том числе техники визуализации) и модели мозга оттачиваются и в итоге становятся лучше. Этот прогресс они принимают всерьез, точно так же как они принимают всерьез все прочие достижения естественных наук, при воспалении миндалин принимают пенициллин, пищу хранят в холодильнике и надеются на открытие лекарства от рака. Эту рыхлую коалицию мы назовем «критическими нейронауками»[885]. Внешние рубежи ее, конечно, проницаемы, и вообще нелегко провести какие-то границы: Ричард Дэвидсон, например, много работал с Экманом, но в 2003 году выступил с фундаментальной критикой «семи грехов при изучении эмоций»; Ральф Адольфс сотрудничает с Дамасио, но и публикуется вместе с Луисом Пессоа, который резко критикует свою собственную дисциплину – нейронауку[886].
Таким образом, вопрос о том, в какой степени выводы нейронаук могут сочетаться с выводами соседних дисциплин, остается по-прежнему открытым, но, по крайней мере, нельзя априори назвать ложным представление, что знание о мозге влияет на исследования разума, культуры и истории. Именно такой подход, поверх барьеров, я лично нахожу наиболее продуктивным.
В завершение рассмотрим вкратце три темы, актуальные в настоящее время для представителей критической нейронауки: функциональная специализация, то есть идея, что те или иные участки мозга отвечают за определенные функции; пластичность, то есть способность мозга к изменениям; и социальные нейронауки, то есть исследования, которые выходят за рамки отдельного индивида и рассматривают людей во взаимодействии с другими людьми или даже группами. Ни одну из этих тем невозможно разобрать здесь подробно, моя цель – лишь указать, в каких областях нейронауки, гуманитарные и социальные науки сходятся, где налицо фундаментальные эпистемологические сближения и пересечения между ними и что эти зоны пересечения могут означать для исторической науки.
