В действительности наглядная демонстрация этих исследовательских принципов Геродота встречается в его сочинениях не столь уж часто. Нередко он идет по линии наименьшего сопротивления, предоставляя читателю самому выбирать одну из нескольких версий, имеющихся в сообщениях о том или ином событии. «Приводят две причины смерти Поликрата. Можно верить какой угодно из них», — меланхолически замечает Геродот в заключении своего рассказа о знаменитом самосском тиране. Или выбирает ту версию, которая кажется ему наиболее правдоподобной, но не объясняет, почему именно. Так выбирается, например, вариант кончины Кира в битве с массагетской царицей Томирис — I, 214. Иногда историк честно сознается в своей неспособности выбрать наиболее правдоподобную версию, как, например, в рассказе о битве при Ладе: «С того момента как флоты сблизились и вступили в бой, я не могу в точности описать, кто из ионийцев в этом сражении оказался храбрецом, а кто трусом. Они ведь взаимно обвиняют друг друга» (VI, 14). В некоторых случаях Геродот лишь отделяет то, что он видел своими собственными глазами и за достоверность чего он, следовательно, ручается, от того, о чем он знал только с чужих слов. Так предупреждает он читателя во II книге о неполноте своих знаний о Египте: «До города Элефантины я все видел своими глазами, а о том, что находится за ним, знаю уже только понаслышке и расспросам».
Лишь изредка получаем мы возможность заглянуть в исследовательскую лабораторию великого историка, и тогда выясняется, что главным критерием истины был для него так же, как и для большинства греческих историков, начиная с Гекатея, нормальный человеческий рассудок, способный без большого труда отличить правдоподобное свидетельство от неправдоподобного. Этим орудием научной критики Геродот пользуется подчас с большим блеском и остроумием. Примерами могут служить история гетеры Родопис во II книге (134–135) или рассказ о возвращении Ксеркса из его похода на Грецию (VIII, 118–119). Иногда рационализм Геродота заводит его даже слишком далеко, и он ставит под сомнение те факты, которые нам теперь представляются бесспорными. Так, в рассказе о плавании финикийцев вокруг Ливии (IV, 42) оспаривается именно та единственная деталь, которая для нас теперь является главным залогом достоверности всего рассказа.
Критерий правдоподобия применяется Геродотом крайне непоследовательно. В одних случаях он ставит под сомнение или даже совсем отвергает фантастические домыслы своих информаторов. Так, категорически отвергаются в IV книге сообщения о людях с козьими ногами (гл. 25) и о других людях, которые спят 6 месяцев в году, о превращении людей из племени невров в волков, о происхождении скифов от Зевса и дочери Борисфена. В других случаях, однако, принимаются на веру без какой-либо критики вымыслы ничуть не хуже первых. Таковы сообщения в той же IV книге (в Ливийском логосе) о людях-песьеглавцах и людях, совсем лишенных головы, с глазами на груди, или в III книге (102–105) леденящий кровь рассказ о муравьях величиной с собаку, будто бы обитающих где-то в Индии, в местности, богатой золотым песком.
Чаще всего без всякой критики переносит Геродот в свой труд и множество всевозможных логосов, т. е. рассказов, новелл, анекдотов о необыкновенных событиях. Как правило, в этих новеллах действуют нормальные люди, отнюдь не песьеглавцы и не какие-нибудь иные сверхъестественные существа. Нередко их героями являются достаточно известные и, несомненно, существовавшие исторические личности: Солон, Крез, Дарий I, знаменитые греческие тираны и многие другие персонажи, хорошо известные из истории Греции и стран Востока. События, которые в них происходят, в общем вполне правдоподобны, и нас не должно особенно удивлять то обстоятельство, что Геродот принимал их на веру, по-видимому, безо всякой проверки. В большинстве своем эти рассказы весьма занимательны по содержанию и в то же время заключают в себе какое-нибудь полезное нравоучение. Этим они отличаются от древних мифов, которые, во-первых, повествуют о вещах невероятных, во-вторых же, совершенно аморальны. Эти новеллы составляют едва ли не главное очарование книги Геродота. Благодаря им за ним утвердилась слава одного из лучших рассказчиков всех времен, который писал, как сказал когда-то Гиббон, иногда для детей, а иногда для философов.
