Все эти разоблачения были оценены позднейшими, в основном патриотически настроенными греческими историками как злобная клевета и очернение того великого подвига, который был совершен эллинами в суровую годину мидийских войн. Плутарх написал специальный трактат «О злокозненности Геродота», в котором доказывал, что он намеренно, со злым умыслом оклеветал почти всех греческих героев этой славной эпохи. В числе прочих Плутарх ссылается для доказательства своего утверждения также и на историю с Адимантом. Адимант был, по его словам, человеком величайшей доблести. После смерти он удостоился эпитафии, в которой было сказано, что за его подвиги ему был дарован «венок свободы от всей Эллады». Геродот нарочно представил его в своем сочинении жалким трусом, чтобы тем самым принизить коринфян и угодить афинянам. Еще больший гнев Плутарха вызывает разоблачение Геродотом предательской роли фиванцев и вообще беотийцев (напомню, что Плутарх и сам был беотийцем, и слова историка о том, что «фиванцы всей душой были преданы персам», не могли не ранить его самолюбие). Завершая свои нападки на «отца истории», Плутарх признает его человеком крайне злонравным, а главное, плохим патриотом своего отечества.
В действительности дело здесь, конечно, не в дурном и злокозненном характере Геродота и не в отсутствии у него патриотических чувств. Нельзя забывать о том (мне уже и раньше приходилось обращать на это ваше внимание), что по своим взглядам и психологии Геродот был подлинным сыном своего времени. Никакого общегреческого патриотизма или того, что принято называть теперь панэллинской идеей, в то время, когда создавалась «История», еще не существовало. Поэтому мы не находим этой идеи и в сочинении Геродота. Греческий мир представлен историком таким, каким он и был в действительности — разрозненным, разобщенным конгломератом, состоящим из множества самостоятельных карликовых государств — полисов. Отсюда не следует, однако, что чувство любви к родине вообще неведомо Геродоту. Патриотизм, несомненно, был в его характере. Но это был патриотизм особого рода — узкий полисный патриотизм, выражавшийся в любви историка к своему родному городу Галикарнасу. В некоторых местах «Истории» галикарнасский патриотизм Геродота проявляется достаточно ярко и выпукло. Примером может служить уже упоминавшийся рассказ о подвигах карийской царицы Артемисии. Геродот с видимым восхищением и гордостью повествует об этой выдающейся женщине, несмотря на то, что она участвовала в беззаконном и грабительском нашествии персов на Элладу. Восхищение историка перед Артемисией так велико, что он впадает здесь даже в известное преувеличение. По его словам, греки считали карийскую царицу едва ли не самым страшным своим врагом и «тому, кто доставит ее живой или мертвой, назначили награду в 10 тыс. драхм, ибо их возмущало, что женщина идет войной на Афины».
Если не обращать внимания на то, что сам Геродот называет себя в самом начале своей книги «Галикарнасцем», очевидно, желая тем самым показать, что память о родном городе была еще жива в его сердце, его мировоззрение может быть определено как типично космополитическое. Как киплинговская кошка, гуляющая сама по себе, он, видимо, так и не сумел привязаться по-настоящему ни к одному из тех городов или стран, которые ему довелось посетить за его наполненную бесконечными скитаниями жизнь. Как греки, так и варвары, вместе взятые, в целом были ему глубоко безразличны. И уже поэтому ему не могла придти в голову нелепая мысль о том, чтобы отдать решительное предпочтение одной из двух противоборствующих сторон, возвысить ее за счет принижения другой, как это делали обычно почти все историки, писавшие о войнах в более поздние времена (тот же Плутарх или Тит Ливий).
Как указывал С. Я. Лурье, в своей оценке греко-персидских войн Геродот стоит в основном на точке зрения тех малоазиатских греков, которые давно уже успели смириться с персидским владычеством и находили его не слишком для себя обременительным, а в экономическом отношении даже и весьма выгодным. Можно полагать, что эти азиатские греки, жившие под властью персов и от персов же получавшие значительную часть информации о происходивших тогда событиях, воспринимали эти события совсем не так, как греки Балканского полуострова. Им были хорошо известны колоссальные размеры и ресурсы Персидской державы. Поэтому они понимали, что неудачи Ксеркса под Саламином и при Платеях не могли так страшно потрясти его, как это изображает Эсхил в «Персах». По-видимому, взгляды такого рода, усвоенные Геродотом еще в ранней юности, не были изжиты им и в самом преклонном возрасте. Несмотря на то, что его мировоззрение претерпело известную эволюцию в течение его жизни, в целом оно продолжало сохранять свою изначальную ионийскую окраску.
