Некоторые мысли, лишь слегка пунктиром намеченные в «Археологии», как бы брошенные там мимоходом, в дальнейшем повествовании обретают плоть и кровь, многократно повторяясь и обогащаясь все новыми и новыми оттенками. Такова мысль об исторической оправданности завоевания. Великие державы греческой предыстории (морская держава Миноса и великое царство Агамемнона) подготавливают появление на сцене центральной темы всей книги — темы афинской архэ. Так же как и она, они выросли из захвата и порабощения сильными слабых. Но в понимании Фукидида насилие во всех этих случаях было необходимо и оправданно. Без насильственного объединения множества малых и дотоле раздробленных общин под властью одного могущественного владыки было бы невозможно их общее благополучие и процветание, был бы невозможен материальный и культурный прогресс в тех пределах, в которых его допускает Фукидид. Наглядное и самое полное воплощение этой мысли — Афинская держава, которая после мидийских войн объединила под своей эгидой бо́льшую часть Эллады так же, как некогда сделали Агамемнон и Минос. В этом объединении Греции Фукидид видит великую историческую миссию Афин.
Тиранически властвуя над своими подданными, они в то же время ведут за собой всех других греков, являясь подлинной школой Эллады (как ту, так и другую оценку роли Афин Фукидид вкладывает в уста своего любимого героя — Перикла, и это едва ли случайно).
Основа афинского военного могущества — флот, и тема талассократии — владычества над морем — отчетливо намечена уже в первых главах «Археологии». И держава Миноса, и царство Агамемнона были морскими империями. И в последующий период судьба Греции зависела, по мысли историка, от соотношения сил на море. Недаром, уделяя так много внимания развитию кораблестроения и мореплавания, он ни словом не упоминает об усовершенствованиях сухопутного военного дела, например о введении фаланги, как будто они не имели принципиального значения. Наибо́льшую симпатию вызывают у Фукидида те политические деятели, которые понимали значение флота и стремились к максимальному его усовершенствованию — это Фемистокл и его продолжатель Перикл. Интересно, что Фукидид нигде не связывает напрямую два важных явления — развитие морского дела и усиление демократии, хотя эта связь лежала, вне всякого сомнения, на поверхности для его современников (вспомним хотя бы недвусмысленные рассуждения на эту тему в небезызвестной «Афинской политии» Старого олигарха). Фукидид же, скорее всего сознательно, избегает каких-либо высказываний на этот счет, по своему обыкновению тщательно маскируя от читателя все, что касается его политических убеждений.
Θουκυδίδης Αθηναίος ξυνέγραψε...
Своеобразный титульный лист «Истории» — имя автора и название предмета. Подобным же образом начинает свою книгу и Геродот, но зато по-другому Ксенофонт, выдающий себя (в Hellenica) за продолжателя Фукидида.
Αθηναίος
Фукидид, подобно большинству греческих историков, предназначал свой труд для всех греков, не для одних афинян только, и поэтому счел нужным указать место своего рождения. Точно так же Гекатей называл себя Μιλήσιος, а Геродот Άλικαρνησσεύς (или Θούριος) в заглавных строках своих сочинений. Любопытно, что там, где Фукидид говорит о себе как об афинском стратеге (IV, 104,4), он употребляет только патроним, а не название города.
τόν πόλεμον των Πελοποννησίων καί Αθηναίων, ώς έπολέμησαν πρός άλλιίλους...
Фукидид дает точное определение своего сюжета. Это — только война, но отнюдь не история Греции в течение этого периода. Тем самым историк дает понять, что намерен ограничиться лишь военными и военно-морскими делами, а также политическими событиями в той мере, в которой они влияли на эти дела. Определение, которое дает своему предмету Геродот, допускает гораздо ббльшую широту и свободу действий.
ελπισας μεγαν εσεσθαι etc...
