Все эти сведения историк не мог почерпнуть, конечно, ни у Гомера, ни у других авторов. Заметим попутно, что Гомер изображает греческое общество более цивилизованным: ему уже известны укрепленные города, разведение винограда и масличных, накопление богатства, торговля хотя бы в зачаточной степени. Откуда же Фукидид мог добыть все эти факты? Очевидно, двумя путями: путем размышления и путем наблюдения. Рассуждая чисто логически, он должен был придти к выводу, что высокая мобильность населения Греции была вызвана отсутствием необходимых условий для прочной оседлости. Но это выведенное теоретически заключение историк мог подкрепить многочисленными известными ему фактами из жизни отсталых варварских народов как в самой Греции, так и за ее пределами. Он знал, что настоящих городов не было, например у эпиротов, македонцев и живущих далее к северу фракийцев, скифов и пр., что они не разводили плодовых и масличных деревьев, что торговля не играла в их жизни сколько-нибудь существенной роли.
Μάλιστα δέ της γης ή αρίστη άεΐ τάς μεταβολάς etc.
Выдвигая это смелое и не вполне бесспорное утверждение, Фукидид опирается опять-таки на традицию. В его время было общеизвестным фактом, что теперешние обитатели Фессалии и Беотии не являлись коренными жителями этих двух областей, а пришли извне, что повлекло за собой в каждом из двух случаев изменение названия страны. Точно так же неоднократно менялось и население Пелопоннеса. В традиции отразилось, как мы сказали бы теперь, несколько волн миграций: 1) Данай и его потомки; 2) Пелопе и Пелопиды; 3) дорийцы во главе с Гераклидами и ряд второстепенных. Во всех этих случаях (Беотия, Фессалия, Пелопоннес) частая смена населения находит свое объяснение в плодородии страны. Обширные равнины Беотии и Фессалии, исключительное плодородие Пелопоннеса, особенно южной его части (в Лаконии и Мессении есть места, где земельные и климатические условия позволяют снимать три урожая в год) — обо всех этих обстоятельствах читатели Фукидида были, конечно, наслышаны. Его заслуга заключалась здесь в том, что он перебросил мостик между двумя группами фактов и феномен исторический (миграции, отразившиеся в предании) объяснил, исходя изданных географического порядка — природных условий этих областей Греции.
Развивая далее свою мысль, Фукидид приходит к парадоксальному для его времени выводу: богатство страны вовсе не обязательно является залогом ее благосостояния. Чаще бывает наоборот: богатая и плодородная страна становится яблоком раздора как среди самих ее обитателей, так и среди соседних народов. Отсюда крайняя нестабильность политической обстановки (постоянные смуты — στάσεις) и частые вражеские нашествия, которые обычно ведут к смене населения. Говоря о внутренних распрях среди обитателей богатых стран, Фукидид мог иметь в виду опять-таки всем известные мифологические сюжеты: кровавая вражда братьев Этеокла и Полиника в Фивах, которая переплелась еще и с внешней интервенцией (семеро против Фив), распри между Персеидами и Пелопидами и внутри каждого из этих двух кланов на Пелопоннесе. Но предания эти историк принимает не так, как они есть, а переосмысливает по-своему.
Напротив, страна бедная плодородными почвами, не привлекающая изобилием благ земных, может стать фундаментом для создания прочного и устойчивого государства, так как на протяжении целого ряда столетий сохраняет свое население и, более того, привлекает к себе беглецов из других стран, ищущих покоя и хотя бы относительной безопасности. Примером такого исторического парадокса может служить, в понимании Фукидида, его родная земля — Аттика, которая с древнейших времен не знала, по его словам, ни внутренних смут, ни чужеземных вторжений. Нетрудно усмотреть в этом отступлении, в общем-то не столь уж обязательном в данном контексте, дань Фукидида местному афинскому патриотизму. Древнейшая история Аттики и Афин предстает в этом отрывке достаточно приукрашенной и идеализированной. Скудная почва Аттики взрастила народ, который в отличие от огромного большинства греков никогда ниоткуда не приходил и никуда не уходил (афиняне испокон веков гордились своей автохтонностью. Ср. речь Перикла — II, 36, 1).
Уступая своим соседям на севере и на юге в богатстве и военном могуществе, афиняне превосходили их в моральном и политическом отношении. Устойчивость политического режима древних Афин и приверженность их граждан древним обычаям привлекали в эту страну беглецов и изгнанников со всей Греции. Афины, таким образом, стали уже в те отдаленные времена настоящим сердцем Эллады, своеобразным центром притяжения для всех других греков. Фукидид тем самым, очевидно, хочет показать, что уже в древности Афинам была уготована та великая судьба, которую они обретут позднее в годы борьбы с персидским нашествием и после него. Впоследствии эта мысль с еще большей силой и еще большей риторической приукрашенностью прозвучит в произведениях писателей IV в.: «Критии» и «Тимеи» Платона, «Панегирике» Исократа.
