Преследуя уцелевших, Бабур ворвался в Дели, пока Хумаюн — его сын — «быстро, налегке направился в Агру», чтобы занять город и завладеть казной. Помимо сокровищ в Агре обнаружилась мать Ибрагима и семейство раджи Викрамадитьи Гвалиорского. Гвалиор с 1519 года подчинялся власти Лоди, и Викрамадитья, наследник Ман Сингха, стал их вассалом. Сражаясь у Панипата под знаменами Ибрагима, он должным образом «отправился в ад». Вероятно, для того, чтобы заслужить милость победителя, домочадцы Викрамадитьи преподнесли Хумаюну «много драгоценностей и самоцветных камней. В числе их был знаменитый алмаз, который якобы велел привезти султан Ала ад-дин. Этот алмаз пользуется такой славой, что один оценщик определил его стоимость в два с половиной дневных расхода всего мира». Если под Ала ад-дином подразумевался султан Хильджи, значит, этот алмаз добыли во время похода «Аладдина» в Декан, потому что основные алмазные копи находились в Голконде (Хайдарабад). Неизвестно, как достался этот камень гвалиорским раджам, но многие специалисты сходятся во мнении, что в «Бабур-наме» речь идет о знаменитом камне Кохинур (Гора Света). Считалось, что этот камень дает своему владельцу власть над миром или ведет к неотвратимой гибели, смотря как толковать его удивительную историю. Иногда его называют «алмазом Бабура», хотя первый из Моголов никогда на него не претендовал. Хумаюн предложил камень отцу, но Бабур благоразумно отказался: «Когда я прибыл, Хумаюн поднес мне этот алмаз, а я снова подарил его Хумаюну»{229}.
Хоть Бабур никоим образом не был правителем мира, под его властью оказались Пенджаб, Дели и Агра, и уже это поставило его в критическое положение. Одно дело разбить ненавистного Ибрагима, а другое — держать в подчинении необузданную афганскую знать, наводнившую Индию с легкой руки Лоди, а затем присвоившую владения Лоди. Даже население Агры проявляло враждебность. «Когда мы прибыли в Агру, между нашими людьми и тамошними людьми сначала царила удивительная рознь и неприязнь». Все междуречье находилось в руках врага, как и Алигарх, Баяна и Дхолпур, откуда недалеко и до самой Агры.
Положение Бабура усложнялось растущим недовольством и в его собственных войсках. Для богобоязненных могольских беков Индия казалась не слишком привлекательным краем. Подробно и с удовольствием перечислив индийских птиц и доходы со своих владений, Бабур переходит к описанию недостатков Индии: «Хорошей воды в Хиндустане нет, хорошего мяса нет, винограда, дынь и хороших плодов нет, льда нет, холодной воды нет, на базарах нет ни хорошей пищи, ни хорошего хлеба. Бань там нет, медресе нет, свечей нет, факелов нет, подсвечников нет». Можно было обойтись и без подсвечников, но жить в окружении такого количества неверных оказалось невыносимо. В конце концов Бабур, подобно Александру Македонскому, решил, что с него довольно. Это произошло в мае — самом жарком и пыльном месяце на севере Индии. Слава уже завоевана, сокровища добыты, причем немалая часть сокровищ роздана. О более удачном походе нельзя было и помыслить. Теперь все мечтали вернуться по домам, к семьям, глотнуть прохладного кабульского воздуха и продолжать борьбу за возвращение в Самарканд.
Снова уподобившись Александру, Бабур пытался спорить. Он сказал:
Власти и миродержавия не достигнешь без доспехов и снаряжения; быть государем и эмиром без нукеров и владений — невозможно. Сколько лет мы прилагали старания и терпели тяготы, ходили в далекие страны и водили войска, подвергая себя и людей опасностям боев и войны! По милости Божьей мы разбили столь многочисленных врагов и захватили столь обширные земли. Какая же сила и какая необходимость заставляют нас теперь без причины бросить владения, завоеванные после стольких трудов, и снова вернуться в Кабул, чтобы подвергнуть себя испытаниям бедности и слабости? Пусть же всякий, кто хочет нам добра, впредь не говорит таких слов, а тот, кто не может больше терпеть, если хочет уходить — пусть уходит и не отказывается от этого.
Один из приближенных решил уйти, и Бабур его отпустил. Уходя, тот сделал на стене надпись:
Если я перейду Синд целый и невредимый,
Пусть почернеет мое лицо раньше, чем
я вновь захочу увидеть Хинд!
