Подобные взгляды редко охватывали всю картину. Между жизнью абитанов в Северной Америке и реальной жизнью в сельской Европе, вкупе с воспоминаниями об этой жизни, существовала огромная разница. Хотя сельские жители на фермах в долине реки Св. Лаврентия были держателями-цензитариями, сеньоры были ненамного богаче абитанов и сельское хозяйство носило скорее индивидуальный, чем коллективный характер. Власть Католической церкви ограничивалась разбросанными далеко друг от друга поселениями, а священников было недостаточно для их посещения. К середине XVIII в. для многих абитанов Франция была уже чужой страной. Примером может служить группа акадийцев, переселившихся туда после изгнания в 1755 г., но вскоре вновь пересекшая Атлантический океан и осевшая частью в испанской Луизиане, частью в британской Новой Шотландии. После того как несколько поколений из них родились в Северной Америке, они уже не были больше европейцами. Более того, почти пятая часть франкоканадцев проживала в городах Квебек, Монреаль и Труа-Ривьер. По-видимому, еще 2 тыс. человек жили вне узких границ колонии на территориях пушного промысла около Великих озер, где они с индейскими женами и детьми-метисами сформировали особую популяцию, которую британские чиновники часто пренебрежительно называли необузданными бродягами.
Для всех этих людей начало 1760-х гг. стало периодом адаптации к присутствию британских солдат, которые наглядно демонстрировали смену имперского правления; к тому, что англоязычные торговцы быстро заняли ведущие позиции в торговой жизни Монреаля, а также к распространению английского землевладения, в результате чего к концу десятилетия в руках англичан оказалось 30 сеньорий. Параллельное существование французского и английского свода законов, отражавших различные экономические и социальные ценности, порождало трения в купеческой среде и административную неразбериху. Адаптация была также необходима медленно возрождавшейся мехоторговле, вновь отстраивавшемуся городу Квебеку, пострадавшему от войн, и рецессии после инфляции цен предыдущего десятилетия. Но большинство франкоканадцев в 1760-е гг. продолжали вести устаревший образ жизни в хорошо знакомой им обстановке.
Помимо этих нескольких городов и поселений, знания европейцев о северной части континента оставались ограниченными. Исследователи и торговцы, пересекавшие его вдоль и поперек, были коммерсантами, а не учеными. Их знание водных маршрутов, по которым они в основном передвигались, было практическим, и соответственно его было трудно перенести на карты. Информация, которую эти люди накапливали во время своих странствий, долгое время не привлекала к себе внимания, а то и оказывалась полностью забытой. Описания известных им территорий содержались в рассказах аборигенов, но их тоже было трудно систематизировать и обобщить. Когда английский картограф Джон Митчелл опубликовал в 1755 г. свою карту Северной Америки, на ней довольно точно изображались Гудзонов залив, полуостров Лабрадор, Атлантическое побережье и низовья реки Св. Лаврентия. Однако Великие озера у него лишь отдаленно напоминают то, что мы видим на современных картах, и он оставил пустыми пространства к югу и западу от Гудзонова залива, заметив, что «длинные и Варварские Названия, недавно данные некоторым из этих Северных Областей Канады и озерам, мы не поместили, так как они бесполезны и сомнительны». В лучшем случае в 1763 г. вся территория, лежащая к западу от Гудзонова залива, в частности река Нельсон и рукава реки Саскачеван, оставалась для европейцев terra incognita[178].
