Наряду с ними существовали и другие боги и богини: Шадрапа (Šdr
'), божество благополучия и плодородия; Сакун (Skn), образ посредника; Эреш ('rš), охраняющее божество; Пигмалион (Pgmljn), который был подчинен Астарте; Элит ('It), девственное божество; Ама ('т'), материнское божество; Баалат Хахадарт (В'It hḥdrt), «Владычица могилы (?)», Хават (Ḥwt), вероятно, божество подземного мира; Ис ('s, Исида); а также двойные или квазидвойные божества Цид-Тиннит (Sd-Tnt), Цид-Мелькарт (Şd-Mlqrt?), Астар-Ни ('štr-Nj?), Эшмун-Астарт ('šmn-'štrt), Мильк-Астарт (Mik 'štrt), кроме того, Хатор-Маскар (Hṭr Mskr) и, может быть, также Баал Адар (B'l 'dr) и при некоторых обстоятельствах Баал Цебер (B'l *sbr). Бес (Bs), наоборот, известен только по археологическим свидетельствам. Делать выводы о других культах только на основании ономастического материала, кажется рискованным.
Карфагенский пантеон включал в себя многочисленных богов и богинь, и мы должны признать, что нам известны не все члены карфагенского собрания богов. Часто даже известные имена оказываются не более как пустым звуком. Во многих случаях пониманию сущности того или иного бога либо богини помогает то обстоятельство, что греки, этруски и римляне приравнивали богов Карфагена к своим собственным богам. Конечно, знание идентификации не в каждом случае дает нам всеохватывающего познания сущности карфагенского бога, ибо соседи Карфагена, сравнивая его со своими богами, естественно, часто могли постичь только частичный аспект карфагенского бога. Что это было именно так, вытекает уже из фундаментального различия между олимпийскими и семитскими богами. Отсюда следует также, что карфагенские соседи часто одного и того же карфагенского бога идентифицировали с различными своими богами. Несмотря на эти ограничения, все же представляется полезным привести известные в настоящее время отождествления. Правда, нельзя заходить слишком далеко, делая возможные выводы из этих отождествлений:
Баал-Шамим — Зевс, Юпитер (Наилучший, Величайший);
Баал-Хамон — Jmn, (Зевс) Аммон, Крон, (Юпитер) Аммон, Сатурн, Юпитер (Наилучший, Величайший?), Плутон (?), (Юпитер) Тонант;
Баал-Цафон — Зевс Касий (?), Посейдон (?), Протей (?);
Баал-Эреш — Посейдон (?);
Баал-Цебер — Плутон (?);
Тиннит (пене Баал) — Артемида, Урания, Астроарха, Гера, (Деа) Целестис, Вирго Целестис, Юнона (Целестис), Венера, Кибела, Опс, Нутрикс;
Эшмун — Асклепий, Эскулап, Дионис, Иолай (?);
Решеф — Аполлон, Феб;
Мелькарт — Геракл или Геракл архегет, Геркулес, Посейдон; Астарта — Афродита (Урания), Гера, Уни (= Юнона), Юнона; Шадрапа — Аполлон (?), Дионис, Отец Либер, Отец Лией;
Сакун — Гермес (?);
Пигмалион — Адонис;
Элит — Афина;
Ама — Деметра;
Баалат Хахадарт — Кора;
Астарта-Ни (?) — Астроноя;
Милькастарт __—" Геракл или Геркулес;
Хатор-Маскар — Нептун (?);
Эреш — Арес;
Gd (?) — божество карфагенян (Даймон Кархедонион).
Хотя следующие божества играли значительную роль главным образом вне Карфагена, с Карфагеном они тоже имели некоторые связи:
Дагон — Крон, Ситон, Зевс Аротрий;
Баалат-Гебал — Афродита Библская, Астарта величайшая богиня (теа мегисте);
Цид — Отец Сард.
2. Религиозные представления карфагенян, т. е. представления о богах, духах, сущности и жизни человека до и после смерти, мы можем реконструировать только частично на основании далеко не полностью дошедших до нас знаний о круге богов, осторожных выводов из ономастического материала, часто неоднозначно толкуемых археологических находок, дошедших сообщений античных авторов.
Что касается богов, то уже указывалось, что они рассматривались прежде всего как руководители мира, дарители плодородия и защитники человека во время его жизни и после смерти.
Другие выводы можно сделать из материала, какой дают карфагенские личные имена, хотя надо принять во внимание, что функции бога, включенного во многие имена, далеко не всегда подтверждаются носителями этого имени или же сознательным религиозным актом его окружения. Выразительная сила личных имен с течением времени подвергалась процессу изнашивания. Бог в первую очередь — господин ('dn, 'dn b'l); поэтому не без оснований большинство финикийских богов имеют имя Баал (Ь'l), что означает «владыка, повелитель». Все же это — только один аспект бога, другие аспекты могут зачастую выражаться в семейных терминах, и это часто переводится так: бог или богиня — отец ('b, 'bb'l), мать ('m, 'm'štrt), брат ('b, Ḥmlk), сестра ('bt, Ḥtmlk). Давая такие имена, карфагеняне пытались уловить с помощью понятий из неперсональной сферы и различных действенных слов другие аспекты сущности бога. При этой попытке обращалось внимание частично на сущность бога, а частично на его сторону, обращенную к людям. С одной стороны, бог — это свет ('г, 'rmlk; nr, B'lnr), он — совершенен (tm, Tmb'l), возвышен (rm, Rmb'l), могуществен ('dr, 'drb'l), силен ('br, 'brb'l), он властвует (mšl, Qrtmšl). С другой стороны, он — помощь ('zr, 'zrb'l), защита ('z, 'ztnt) и время ('hl, 'hlmlk). Забота бога о человеке выражается также многими другими оборотами: бог поддерживает (šmr, Šmrb'l), несет ('ms, 'šmn'ms), слышит (šm', B'lšm'), знает (jd', Jd'mlk), дает (jtn, Jtnb'l), добавляет (jsp, B'ljsp), благословляет (brk, Brkb'l), вознаграждает (šlm, Šlmb'l), предусматриваете?) (šlk, B'lšlk), помнит (skr, Skrb'l), спасает (ḥls, Qrthls), направляет (špt, Šptb'l) и мстит (?) (şdk, Spnjşdk).
Эти сведения, которые можно получить из материала имен, а карфагеняне часто в своих именах указывали на те же самые особенности различных божеств, частично подтверждаются археологическим материалом. На по крайней мере первоначальную связь карфагенских богов с небесными телами, а тем самым с мыслями об их превосходстве, указывают изображения солнца, луны и звезд. Конечно, мы не знаем, насколько сильны были такие представления в историческое время. Что боги были подателями плодородия, ясно видно, например, из изображений пальмы, пальмовой ветви и пальметки, которые находятся на многочисленных стелах III и II вв. Символом, который надо интерпретировать таким же образом, является также гранатовое дерево или гранатовое яблоко. Поднятая кверху правая рука является выражением скорее благословляющей и защищающей силы бога, чем молитвенным и просящим жестом набожного человека.
Что касается изображений богов, то надо отметить, что приблизительно с конца V в. начинается развитие, которое идет от антропоморфных воспроизведений к абстрактным символам. Это, конечно, не означает, что с этого времени больше нет пластических изображений богов (литературные сообщения ясно свидетельствуют о существовании статуй богов), но это означает, что на рубеже V–IV вв. появляется новое теологическое течение. Это направление никак не связано с греческими идеями, а восходит скорее к древним представлениям и формам выражения, корни которых находятся в Финикии, и они в почти радикально проявляющейся форме включились в далеко идущий процесс абстрагирования. И этот процесс, который был одновременно и реставрационным, и прогрессивным, но ни в коем случае не «гречески-модерным», внес значительный вклад в то, что можно назвать «одухотворением карфагенской религии».
Наряду с богами существовали также духи, которые намеревались причинить зло людям. Насколько мы знаем, у них не было имени, ио их в значительной степени выдавали их поступки. Защитить и живых, и мертвых от них можно было различными способами: живых — амулетами и знаками, отвращающими несчастья, мертвых — цимбалами, колокольчиками, чашами из страусовых яиц с нарисованными на них защищающими глазами и различными другими предметами. Кажется, что в эту область карфагенской веры внедрились позднеегипетские представления магического типа. Поэтому особенно важную роль в этом царстве амулетов и талисманов играл египетский бог Бес, который через Финикию проник в Карфаген.
Поскольку невозможно говорить о боге, не говоря о человеке, то уже при описании карфагенской теологии в собственном смысле имплицитно речь шла и о людях. Поскольку бог — господин, то человек — раб ('bd, 'bdmlqrt) или рабыня ('mt, 'mtmlk), слуга (mhr, Mhrb'l) (?), но также и дочь (bt, Btb'l) или во всяком случае протеже (gr, Grskn) бога и находится в руках бога (bd, Bdmlqrt). Далее, он — дар бога (mtn, Mtnb'l), даже милость бога (ḥnn, Hnb'l). Существует даже вероятность, что бог принимает участие в человеке (ḥlq, 'šmnḥlq). Как кажется, из карфагенских собственных имен можно сделать вывод, что карфагенянин «в принципе» стремился к тесной связи с богом. Однако наличный материал не позволяет сказать, насколько эта «принципиальная» тесная связь реализовалась. В этом случае, вероятно, он не дает оснований ни для большого оптимизма, ни для преувеличенного пессимизма. Во всяком случае, надо иметь в виду, что имена, происходившие от имен богов, были распространены еще и в позднее время и что карфагеняне были религиозным народом.
Убежденность карфагенян в том, что есть жизнь после смерти, очевидна, может быть, уже по способу, каким они хоронили своих мертвецов. Если они их сжигали, то весь пепел тщательно собирали в урну, на которой писали имя умершего, чтобы помнить о том, что судьба содержимого этой урны зависит от благочестивого уважения живущих. Если они мертвецов погребали, то в могилу вместе с телом клали предметы обихода, в более раннее время — повседневного, позже — личного. Обычно на погребальной стеле писалось предостережение «Не открывать!» Если же кто-либо осмелился бы удалить без всякого права вотивную стелу, которая образует определенное единство с урной, то «Тиннит пене Баал будет судить дух этого человека» (KAI 79).
В одном случае мы даже имеем свидетельство о вере карфагенян в бессмертие, вышедшее из-под пера античного историка. Речь идет об одной заметке в Excerpta Polyaeni, которая не кажется недостоверной и в которой говорится, что знаменитый Ганнибал, обращаясь к своим солдатам, заверял их, «что на войне те, кто умирают, храбро (сражаясь), через короткое время вернутся к жизни». Учитывая, что Ганнибал в этом случае выступает как мастер ведения психологической войны, все же нельзя отрицать, что его слова были бы совершенно пустыми, если бы не соответствовали убеждениям карфагенской теологии.
Из археологического материала не совсем ясно, существовали ли, по мысли карфагенян, различные места пребывания умерших. Если это было так, то, конечно, предпочиталось место, где приносили mlk (жертвоприношения) Тиннит и Баалу. Большое число символов указывает на бессмертие тех, в честь кого приносили жертвы: лодки (?), лестницы, оружие (?), листья плюща, цветы лотоса, лавровые гирлянды, пальмовые ветви, пальмы, пальметты, головки мака, кисти винограда, дельфины, лягушки, гуси (?), уреи, птицы с человеческими головами и сфинксы.
Кроме того, найдено несколько свинцовых пластинок, и на всех них имеется одна и та же пуническо-греческая надпись: l'lm. AEThPSIPhĒAMY. Толкование этой надписи совершенно неопределенное. Особенно греческий текст, по моему мнению, до сих пор не имеет никакой убедительной интерпретации. Но, может быть, однозначно читаемый пунический текст l'lm имеет еще большее значение, чем греческий. По-видимому, у l'lm, как обычно и в других случаях, речь идет если не о грамматическом, то о логическом единственном числе, так что переводить надо: «для бога». Но кто этот бог? Может быть, theds psychopompós («бог, сопровождающий души»),
3. Теологическим представлениям соответствовало религиозное поведение в отношениях богов и людей. Целью религиозного поведения карфагенян было приобретение благосклонности богов. Они добивались достижения этой цели с помощью молитв, жертвоприношений, соблюдения культовых предписаний, празднеств, создания сакральных построек, соблюдения этических норм.
Хотя карфагенские молитвенные тексты дошли до нас в большом количестве, они почти все сводятся к скудным полуформальным оборотам типа «Пусть услышит его призыв» (KA.I 77)! Одна из редких молитв, не являющихся составной частью посвятительной надписи, гласит: «Защити и сохрани Ḥlşb['l], сына 'rštb'[l]» (CIS I 6067А)! Это — молитва, которая вложена в уста мертвеца. Менее дружественный смысл имеет молитва, сохранившаяся на свинцовой пластинке и обращенная к богине подземного мира: «Госпожа Ḥwt- 'It! Пусть будет расплавлена эта вещь! Я, Mşlḥ, связываю 'm[š]trt и место ее пребывания (?), и все, что ей (принадлежит), ибо она торжествовала надо мной по поводу денег, которые я потерял… [- — ] или каждый человек, кто торжествовал надо мной [из-за] потери этих денег, пусть расплавится так, как расплавляется этот свинец» (KAI 89). Речь здесь идет о послании к богине подземного мира, которое вручено мертвецу для передачи и которое с помощью аналоговой магии должно привести к гибели врагов отправителя. Еще два текста сохранились в комедии «Пуниец», но эти тексты, конечно, могут разъяснить карфагенские молитвы только в очень ограниченном объеме.
Далее необходимо обратить внимание на «молитву в камне». Прежде всего изображения божественных символов на многочисленных стелах, как кажется, выражают не только убеждение в действенности бога, но и просьбу проявить эту действенность: «заклинание… божественного присутствия» (Ур-Мьедан). Таким же образом надо интерпретировать карфагенские круглые статуэтки, более точное толкование которых, впрочем, еще спорно. Они воплощают просьбу о плодородии.
Материализованные молитвы, жертвы, играли в культовой жизни Карфагена центральную роль. И среди жертв человеческие жертвы по своему значению многократно превышают другие жертвы. Нет сомнения, что обычай человеческих жертвоприношений карфагеняне переняли от своих восточнофиникийских предков. Сначала эти жертвы приносились одному Баал-Хамону, а позже — Тиннит и Баал-Хамону. Слой населения, который приносил эти жертвы, античными авторами определяется различно, но никто не утверждает, что в жертву приносился старший ребенок или перворожденный. Софокл называет жертву, которую «варвары» «с самого начала» приносили Крону, «человеческим священным даром». Псевдо-Платон называет «сыновей». Клитарх говорит об «одном из детей» или о «ребенке». Энний упоминает «мальчика». Цицерон говорит вообще о «людях», а Юстин — о «мужчинах и юношах». Диодор упоминает «ребенка», «самых видных сыновей», «200… знатных детей». Плиний Старший говорит о «человеческих жертвах». Силий приводит свидетельство о «юных… сыновьях». Курций упоминает план, который возник в Тире во время его осады Александром и который предусматривал принести в жертву Сатурну «знатного юношу». Тертуллиан и Минуций Феликс рассказывают вообще о «маленьких детях». Порфирий говорит о «самом прекрасном… из потомства». Августин называет «юношей» и «сыновей». Драконций приводит такое сообщение: «Карфаген ручался перед храмом за ежегодное убийство двух видных людей и убивал юношей перед алтарем седого Сатурна». Гезихий, наконец, утверждает, что карфагенские женщины жертвовали Крону «собственных детей».
Античные авторы, как кажется, выражали мнение, что карфагеняне обязывали членов своего высшего слоя в определенное время приносить в жертву богу или богине своих безгрешных, находившихся в нежном возрасте сыновей. Может быть, было время, когда такие жертвоприношения совершались каждый год, но в другие эпохи это происходило только во время всеобщей большой опасности, голода, эпидемии, войны.
Хотя процесс жертвоприношений не ясен во всех деталях, его общие черты вполне можно установить. По всей вероятности, жертва приносилась ночью в священной роще Баал-Хамона. Ребенок предавался огню не живым, но сначала жрец «таинственным образом» (Филон Библский) его убивал. Если бы рассказ Диодора о способе, каким совершается жертвоприношение, соответствовал действительности, мы бы знали его интересные детали. Диодор рассказывает: «…у них была бронзовая статуя Крона, руки которой протягивались таким образом, что они достигали земли, а ладони были повернуты вверх, так что ребенка, которого клали на них, поднимали вверх и сбрасывали внутрь, где горел огонь». Однако кажется, что подобная бронзовая статуя в действительности никогда не существовала. Плутарх говорит: «…и все было наполнено гулом, потому что они играли на флейтах и били в литавры, чтобы не слышать крики детей». Если Плутарх при указании на причину музыкальных представлений мог ошибаться, то все же ясно, что ритмичная музыка во время культовых праздников должна была играть определенную роль. Если данные христианина Минуция Феликса тоже относятся к жертвам детей в Карфагене, то родители жертв пытались «ласками и поцелуями заглушить стоны», чтобы «жертв не приносили плачущими». Но сообщение Минуция Феликса вызывает скепсис. Драматизирует эту сцену и Драконций.
Каковы были, однако, причины, заставлявшие карфагенян не отказываться от этой попытки установления контакта с божественными силами, попытки, которая не только просвещенным грекам и римлянам эпохи империи казалась «скорее святотатством, чем священнодействием» (Курций)? Они крепко держались за этот обычай, потому что достаточно значительная группа, очевидно, под влиянием консервативных жреческих кругов твердо придерживалась религиозных традиций Востока. Даже греческая теология и антропология, с V в. все шире распространяющаяся, не смогла привести здесь к решающему повороту. Как и раньше, держалось убеждение, особенно широко распространявшееся в кризисное время, что такие жертвы необходимы для устранения большой опасности, что они таким образом получат прощение разгневанных богов; одним словом, лучше, чтобы «один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб» (Иоанн). Подобно евангелисту Иоанну выражался и Филон Библский.
Соответствующие круги Карфагена были убеждены, что эти жертвы были «выкупом для мстящих богов» (Филон Библский). Ничем иным не было также заявление евангелиста Марка, когда он утверждал, что задача Сына Человеческого «отдать душу свою для искупления многих». И еще яснее и принципиальнее этот «карфагенский» принцип выражает автор «Послания к евреям», когда он говорит: «Без пролития крови не бывает прощения».
Однако пожертвование самого дорогого служило не только отвращению угрозы, но и получению благословения и плодородия. Эти мысли выражают многие символы на стелах карфагенского тофета: гранатовое яблоко, рыба, голубь, мышь, заяц, бык и чаша.
Все перечисленные здесь античные авторы говорят о человеческих жертвах карфагенян как о жертвах, относившихся к прошлому. И лишь Тертуллиан утверждает: «И теперь еще это освященное злодеяние не похоронено». И кажется, что карфагенянин в этом пункте не ошибался. Последствия карфагенской религии были еще сильны.
(В этой связи требуется подробнее рассмотреть проблему так называемого знака Тиннит. В самой простой и известной форме это — рисунок в виде равностороннего треугольника, вершина которого перерезает линию, идущую параллельно основанию, а над ней находится круг, расположенный над точкой разреза между треугольником и параллелью.
Многие исследователи пытались истолковать этот символ. Несмотря на многочисленные усилия, все же существует скорее некоторое отрицание возможности адекватного разъяснения этого знака. Но, может быть, все же удастся выявить некоторые элементы, которые укажут направление, в котором должно идти разъяснение. Разумеется, при этой попытке следует исходить из самых древних сохранившихся форм так называемого знака Тиннит, поскольку надо иметь в виду более позднее истолкование этого знака. Если в знаке Ур-Мьедан, Т. VI Abb. а по праву обнаруживается одно из самых древних изображений этого знака, то на основании этого факта отпадают все предположения, что этот знак — схематическая фигура человека или бога, ибо при изображении человека или бога голова обычно находится на шее, а здесь этого нет. Итак, знак Тиннит не был, по крайней мере первоначально, знаком Тиннит. В пользу этого предположения говорит и тот факт, что круг не всегда является составной частью этого знака. Но есть очень важное исключение в CIS I 435. В этом случае на стеле вместо круга находится слово В'l. Круг, который обычно является частью так называемого знака Тиннит и часто комбинируется с полумесяцем, нельзя, следовательно, интерпретировать как схематичное изображение головы, но как, и на это указывает появление полумесяца, знак солнца. Родину такого двойного знака солнце-луна надо искать в Финикии. Конечно, предполагают, что оба небесных знака указывают на богов тофета: солнце — на Баал-Хамона, луна — на Тиннит. Но против такого понимания тоже приводятся возражения: «Можно видеть, что на Востоке задолго до основания Карфагена звезды, солнечный диск, лунный серп, звезда, окруженная лучами… часто сопровождают фигуры разных богов, чтобы напомнить о привилегии бессмертия, а не для того, чтобы их идентифицировать» (Пикар). Мы явно должны прийти к единой сущности этого символа и отказаться от его многофункциональности: символическое изображение является не чем иным, как выражением бессмертия. Как только мы откажемся от понимания так называемого знака Тиннит как контурного рисунка человеческого существа, так сможем легко объяснить и другую деталь этого знака. Это — знак равностороннего треугольника, который на стелах нередко заменяется равносторонней трапецией. Если вспомнить, какую роль в финикийской религии играют бетилы, то едва ли можно сомневаться в том, что и треугольник, и трапеция являются бетилами. Кроме того, надо отметить, что на карфагенских cippi (столбах с остроконечными вершинами) VII и VI вв., т. е. еще до появления так называемого знака Тиннит, появляются бетилы. Представляется, однако, что бетилы были не только «домами богов», но и жилищами rḥt («душ») умерших. В случае с бетилами тофета их понимание как посмертного пребывания героизированных людей даже предпочтительнее, чем толкование их как жилища Баал-Хамона, поскольку на других cippi и стелах никогда не изображается жилище богов и потому, что все прочие вотивные памятники тофета имеют одно и то же функциональное значение, значение репрезентации героизированной жертвы. Но если таково понимание бетилов тофета, то так, очевидно, надо толковать и составные части так называемого знака Тиннит. Следовательно, в своей основе бетилы так называемого знака Тиннит являются тем же самым, что и астральные символы этого знака — выражением бессмертия, но бессмертия не Баал-Хамона или Тиннит или их обоих вместе, а бессмертия ребенка, который был принесен в жертву божественной паре, и это бессмертие подразумевается в сооружении стелы. Остается третий элемент, который нужно объяснить: линия, параллельная основанию треугольника или трапеции. И здесь мы действительно встречаем немалые трудности. Нужно ли допускать, что речь идет о «простой линии разделения двух сущностных элементов знака — диска и треугольника, двух жилищ богов, неба и земли, двух природ — астральной и хтонической» (Ур-Мьедан)? Мне кажется, что принятие такого словно «бухгалтерского штриха», который с тончайшей аккуратностью разделяет небо и землю, приведет к борьбе с огромными трудностями. Кроме того, что бетил так называемого знака Тиннит связан скорее с человеком, чем с богом, вероятно ли само по себе, что изобретатель так называемого знака Тиннит пользовался геометрической линией, чтобы выразить определенную теологическую концепцию? Я считаю это невероятным. Может быть, мы быстрее выйдем на правильный путь, если свяжем эту «линию» с изображениями, которые часто появляются на знаках, в том числе на самых экземплярах, — изображениями цоколей алтарей. То, что в этих изображениях действительно речь не идет ни о чем другом, как о рисунках алтарных цоколей, видно из аналогичных изображений, так называемых плоских идолов, и такое их толкование сегодня никто не оспаривает. Но если бетил связывается с алтарным цоколем, то не существует ли вероятность, что он связан и с линией, параллельной основанию? Что «разделительная линия» в действительности символизирует алтарный стол или алтарь? Конечно, такая возможность есть. Я даже полагаю, что это — реальность, ибо мыслимый комплекс алтарь — жертва превосходно подходит к связи, которая имеется между астральными символами и бетилом. Если в более позднее время сохранилось воспоминание о первоначальном смысле так называемого знака Тиннит, то для поддержки высказанного предположения можно указать на то, что в изображениях этого времени концы линии, параллельной основанию, часто загнуты вверх и вовне и это изменение, вероятно, указывает на «рога алтаря». Подводя итог, надо сказать, что так называемый знак Тиннит в действительности является знаком памяти героизированного ребенка, и он возвещает, что ребенок, который прошел через огонь mlk (и урна которого помещена вблизи вотивной стелы), более не прикосновенен жизни. Существует, однако, возможность, что это первоначальное значение так называемого знака Тиннит (по крайней мере в графическом воспроизведении знака) подверглось более поздним изменениям. Если до сих пор мы отвергали понимание знака как человеческого образа, то теперь нужно сказать, что это отрицание действенно только для первоначального, но не для более позднего времени. Направление, в котором так называемый знак Тиннит развивался, действительно вело к антропоморфизации образа. Это ясно вытекает из ряда экземпляров знака: знак все яснее принимает вид человеческого контура, лунный серп часто исчезает, алтарная линия превращается в руки фигуры, похожей на молящегося человека, и в верхней части треугольника или трапеции появляется намек на ожерелье. По-видимому, в этом атропоморфизированном знаке представляется героизированный ребенок. В последней фазе своего развития так называемый знак Тиннит превращается в универсальный символ карфагенской религиозности, сравнимый со знаком христианского креста.)
На фактическое существование карфагенских детских жертв, кроме литературных и эпиграфических свидетельств, указывают различные изображения на стелах, как, например, знаменитый контурный рисунок жертвующего жреца. По широко распространенному мнению, антропологические исследования устраняют последние сомнения в исторической реальности этих жертв. Анализы праха части урн Саламбо показывают, что речь большей частью идет об останках детей. Примечательно, что, судя по этим анализам, соотношение останков детей и останков животных в VII в. приблизительно 2: 1, а в IV в. — 9:1. Очевидно, уже очень рано требование человеческих жертв многим казалось несправедливым. Поэтому они пришли к решению, чтобы вместо детей жертвовать Животных, но при этом сохранять старые обряды, при которых должны были приносить жертвы Баал-Хамону. Эти «жертвы замещения» как таковые тоже засвидетельствованы в надписях. Я имею в виду обороты mlk или mlkt b'l (жертва вместо грудного ребенка) и mlk 'тг (жертва ягненка). Жертва morcho-mor (= molchomor = mlk 'mr = agnum pro vicario) третьей стелы HTay, которая совершалась под девизом «Душа за душу, кровь за кровь, жизнь за жизнь», имела давнюю традицию! Наряду с человеческими жертвами и жертвами замещения существовало большое число жертв животных и растений, виды и тарифы которых, по-видимому, различались от храма к храму. Знаменитый тариф, выгравированный на камне, был найден в Марселе, но первоначально, по всей вероятности, помещался в Карфагене в храме Баал-Цафона. При определениях жертв четвероногих животных (они относительно тесно связаны с определениями Книги Левита) в этом тарифе существует различие между kll, şw't и šlm kll. Значение этих трех видов жертв до сих пор недостаточно ясно. Жертвенные тарифы показывают, что отношения людей с богами (и жрецами), во всяком случае в сфере жертвоприношений, относительно строго регламентировались.
Культовые предписания нам известны только в небольшом объеме. Силий говорит, что женщинам было запрещено входить в храм гадитанского Мелькарта. Однако подобное запрещение не относилось по крайней мере к женщинам, которые в карфагенских храмах занимали должности не только жриц (khnt), но даже и верховных жриц (rb khnt). Далее Силий замечает, что духовные сановники должны были заботиться, чтобы свинья не переступила порог святилища. Видимо, это нужно понимать так, что свинья считалась нечистым животным, о ней в культовых целях не могло быть и речи. И действительно, свинья не упомянута ни в одном карфагенском жертвенном тарифе. Во всяком случае, заслуживает внимания то, что в Карфагене существовало различие между чистым и нечистым.
О культовых праздниках мы информированы лишь недостаточно. Однако их существование несомненно. Одна испорченная надпись явно содержит распоряжения, относящиеся к приношению жертв во время праздника, продолжавшегося по меньшей мере пять дней. В неопунической надгробной надписи упоминается жрица, которая в течение 18 лет была «предводительницей танцовщиц». Так что надо думать, что эта должность существовала и в карфагенских храмах. Плутарх хотя и не говорит, что танцовщицы участвовали в праздниках в честь Баал-Хамона, но сообщает об использовании флейт и литавр, которые едва ли имеют смысл без танцев. Кроме того, на одной карфагенской надгробной стеле сохранилось изображение персоны, которая, кажется, была танцовщицей. Следовательно, культовый танец должен был играть значительную роль в карфагенской литургии. Если на многих изображениях так называемые жезлы герольда украшены лентами, то это может иногда указывать на праздник, хотя это и не бесспорно. Во время некоторых культовых праздников какую-то роль, по-видимому, играл священный корабль. Использование огня, благовоний и жертвоприношение напитков относились к несомненным составным частям культовых праздников.
Из содержания относительно многочисленных надписей, которые помещались в культовых сооружениях, видно, что создание сакральных монументов считалось деянием, которое особенно находит благорасположение бога. Основатель таких культовых зданий мог с большим удовлетворением ожидать, что его молитва найдет отклик у богов: «Пусть они его благословят и услышат (его) призыв в вечности» (KAI 78).
Мы должны предположить, что карфагеняне были убеждены в том, что этическое поведение человека существенно определяет реакцию бога. Однако едва ли можно установить, в какой степени карфагенская этика была интегрирована в карфагенскую религию. Конечно, религиозно мотивированными и поэтому вполне легитимными были проклятия тех людей, которые осмелились нанести вред сакральным зданиям или вотивным стелам. Прямо-таки яростное религиозное настроение, направленное против «атеистов», звучит в одном тексте. Текст строительной надписи (CIS 15510) таков: «[И] каждый человек, который не почитает (т. е. богов) — уничтожат (?) наша великая Тиннит пене Баал и господин Баал-Хамон этих людей в течение жизни перед лицом солнца вместе с их семьями и их [единомышленниками]». И проклятия личных врагов не противоречили принципам карфагенской религиозности, как это видно из текстов широко распространенных свинцовых табличек. С другой стороны, карфагенянам вообще не были чужды социальные обязанности. Высокие этические принципы были свойственны жрецу Исиды Милкпелецу, которому один из его друзей воздвиг надгробную стелу «в знак глубокого уважения (?) к нему и в признание его выдающихся поступков» (CIS I 6000 bis). Восхищенные слова, которыми строитель погребального памятника восхвалил умершего, могли бы рассматриваться как квинтэссенция жреческой сословной этики.
4. Управление карфагенской сакральной жизнью находилось, видимо, не в руках жрецов. Если бы Можно было допустить, что должность 'dr 'zrm (= praefectus sacrorum), существовавшая в Лептисе Магне, имелась и в Карфагене, то можно было бы при некоторых условиях видеть в ней государственного главу карфагенской сакральности. Но обратный перенос должности из города, зависимого от Карфагена, в столицу невероятен[105]. И отождествлять этого «чиновника» с «хранителем морали», о котором говорит Непот, невозможно, так как этот «хранитель», если он вообще существовал, имел дело не с сакральной жизнью, а с общественной нравственностью. В качестве центральной контрольной инстанции скорее надо рассматривать комиссию, которую избирал сенат: 'rt h'šm 'š 'l hmqdšm («десять человек, которые поставлены над святилищами»). Члены этой комиссии занимались, кажется, прежде всего строительством и ремонтом сакральных зданий и монументов. Однако мы не имеем исходных данных для предположения, что они вмешивались в дела внутри храмовых стен. Другая комиссия, šlšm h'š'š 'l hmš'tt (тридцать человек, которые поставлены над тарифами), занималась вещами, которые были больше связаны с жизненными интересами храмов: с установлением тарифов, которых надо было придерживаться во время жертвоприношений. Кажется, что члены этой комиссии могли принимать свои решения, не ведя никаких переговоров с жречеством храмов. Очевидно, государственные органы большей частью создавались для надзора над упорядоченным проведением культовых действий. Но внутри святилищ свои обязанности исполняли жрецы (khnm), во главе которых иногда стоял верховный жрец (rb khnm). По-видимому, имелись и жрецы «второго класса». В некоторых храмах культовые обязанности исполняли и женщины — жрицы (khnt) и верховные жрицы (rb khnt). Жрецы и жрицы, как кажется, большей частью принадлежали к высшему слою общества. Хотя известны титулы некоторых культовых функционеров, об их обязанностях мы знаем только частично. Были gib 'Im — «парикмахер богов», mqdḥ — «зажигатель» (ламп храма?), mqm 'Im — «пробудитель бога» или mm 'Im mtrḥ 'štr-Nj — «пробудитель бога, жениха Астар-Ни?». К персоналу храма относились, видимо, многочисленные «рабы» и «рабыни». Нам известны следующие: рабы храма Эшмуна, рабы храма Мелькарта, рабы храма Астарты (Могущественной) или рабы Астарты (Могущественной), рабыни Астарты (Могущественной), рабы храма Сакуна, рабы храма Цид-Тиннит, рабы храма Цид-Мелькарта (?), рабы храма Милькарстарта, рабы храма Хатор-Маскар и рабы храма Эреша. Какие обязанности исполняли эти «рабы» и «рабыни», неизвестно. Они, кажется, относились в низшим служителям, но все же стояли, конечно, не на той ступени, на которой стояли обычные рабы и рабыни. Влияние карфагенского жречества на население города было внушительным. Это видно из значения, какое имела религия в жизни Карфагена. Но прямые литературные и эпиграфические свидетельства, которые поддержали бы это утверждение, отсутствуют, кроме тех, из которых нам приблизительно известно, к какому социальному слою принадлежали карфагенские жрецы и жрицы.
Наряду с квазигосударственными культовыми сообществами существовали братства (mrzḥ 'lm), которые особенно отвечали религиозным стремлениям. Центром их регулярных или ежегодных собраний были, по-видимому, культовые трапезы. Роль этих братств в религиозной, социальной и, может быть, политической жизни города была достаточно значительной.
5. Из всего вышеизложенного вытекает, что карфагенская религия в своей сущности придерживалась традиций финикийской религии. Однако в периферийных сферах можно установить и влияние непунического происхождения. В какой степени к нему можно отнести кипрское влияние? На этот вопрос ответить трудно, ибо сама кипрская культура приблизительно с I тысячелетия до христианской эры в большой мере носила на себе отпечаток культуры финикийского материка. Кроме того, мы имеем намного большее количество находок, происходивших из Кипра, чем тех, которые найдены в земле самой Финикии. В этих обстоятельствах из-за того, что случайно в нашем распоряжении имеется больше кипрского или кипро-финикийского материала, чем финикийского в узком смысле этого слова, наш взгляд оказывается ограниченным. Относительно значительным было египетское влияние, проявившееся не только в принятии египетских богов (например, Беса и Исиды) в местный пантеон, но и в формах cippi и стел раннего времени, в изготовлении культовых предметов (например, так называемых бритв и курильниц) и не в последнюю очередь в магии. Все же надо полагать, что большая часть этих влияний базировалась не на прямых контактах между Египтом и Карфагеном, ибо влияние Египта с давних времен было очень сильным в Финикии. Так, например, бог Бес уже во II тысячелетии получил права гражданства в Финикии. Но использование талисманов и амулетов, скорее всего, было обязано непосредственным связям между Египтом и Карфагеном. В противоположность многим исследователям, которые хотели видеть ливийский компонент в карфагенской религии, я полагаю, что для такого предположения нет даже тени доказательств. Такой взгляд уже a priori невероятен, если учесть, какими сильными были культовые и политические различия между карфагенянами и ливийцами. Зато с IV в. в религиозное искусство Карфагена внедряются греческие формы. Привело ли культовое внедрение эллинства, особенно в эллинистическое время, к смягчению традиционных теологических воззрений карфагенян, — это вопрос, на который ответить трудно[106]. Кажется, что часть высшего слоя вообще открыто выступала против новых идей. Другая часть принимала только новые формы, оставляя неприкосновенным старое содержание. В целом представляется, что эллинистические религиозные идеи оказали влияние только на ограниченный круг карфагенян. Широкие массы если и принимали иностранные представления, то это были позднеегипетские магические представления. «Субстанция финикийских религиозных представлений, в сущности, не испытывала влияния греческого религиозного мира до падения Карфагенского государства» (Хан).
