Это было государство того переходного типа между организацией общества, которую Ф. Энгельс назвал военной демократией, и феодальным строем, внутри которого эксплуататорские отношения ещё в значительной степени скрываются под патриархально-родовой формой, а классовые антагонизмы маскируются племенной солидарностью. Согласно Ф. Энгельсу, ещё на высшей ступени варварства семья становится хозяйственной единицей общества, происходит разделение на бедных и богатых, появляется рабовладение, намечается переход к частной собственности на землю, война превращается в постоянный промысел, а публичная власть в лице военачальника — царя или хана, становится не только необходимой, но и готовой отделиться от общества, — закладываются основы наследственной монархии и наследственного дворянства[166]. Таким образом, в военной демократии заключаются все предпосылки для формирования классового общества и появления государства как орудия господства богатых над бедными, эксплуататоров над эксплуатируемыми[167]. На следующем этапе социально-экономического развития в условиях, при которых рабовладение не может стать основой производства, складываются порядки феодального типа, основанные на личной зависимости непосредственных производителей от землевладельцев. У кочевников в силу условий их существования земля номинально считалась собственностью племени или рода, но фактически она стала безраздельным владением племенной аристократии и сделалась таким же условием власти их над непосредственными производителями, как и у народов с осёдлым земледельческим хозяйством. Эта власть ещё долго рядилась в традиционные формы патриархального родового строя, но сущность её была той же крепостнической, как и там, где фикция родственных связей исчезла без остатка.
Хазария была, вместе с тем, первым государством, с которым пришлось столкнуться Руси при её выходе на историческую арену. Это исторический факт, который невозможно опровергнуть и который необходимо учитывать в полной мере для того, чтобы правильно понять ход исторического развития не только Руси, но и всей Восточной Европы. Три века существования Хазарского государства не могли пройти бесследно, и умалять историческое значение хазар столь же, если не больше, неправильно, как и, наоборот, преувеличивать сыгранную ими роль.
Интерес мировой науки к хазарам всегда возбуждал единственный в истории факт принятия ими иудейской религии. Не касаясь находящихся за пределами науки споров между раввинистами и караимами относительно характера хазарского иудаизма, нельзя специально не отметить, что издавна восхваляемая веротерпимость хазар — миф, возникший из-за недостаточного учёта относящихся к этому вопросу данных, содержащихся в источниках. Ближайшее ознакомление с этими данными показывает, что религиозная практика хазар ничем не отличалась от религиозной нетерпимости других средневековых народов. Хазарская веротерпимость, которую зарегистрировали арабские географы, была вынужденной как обстоятельствами внутреннего, так и внешнеполитического порядка, сложившимися в Хазарии к X в. До этого хазары также насильственно утверждали в качестве государственной религии иудейство, как другие государства — христианство и ислам.
В моём труде внимательный читатель найдёт ряд новых точек зрения и новых решений не только по вопросам истории хазар, но и истории Руси. Они отнюдь не продиктованы стремлением к оригинальности, а являются плодом внимательного изучения всех доступных мне материалов, тем более, что по содержанию моих научных занятий я имею право считать себя специалистом не только в области археологии и истории хазар, но в равной мере и славян. В ряде случаев я здесь выступаю против самого себя, т. е. против некоторых моих заключений в предшествующих работах. О своих ошибках я сожалею, но убедившись в несостоятельности прежних представлений, я их заменяю новыми в полной уверенности, что это лучше упрямого отстаивания взглядов, в которые больше не веришь.
Не менее 25 лет этот труд лежал на моём рабочем столе. Время от времени я возвращался к нему, исправлял, дополнял, перестраивал. Всё это не могло не отразиться на характере изложения. Мне, вероятно, лучше, чем кому-либо другому, известны недостатки моей работы, и если я всё же решаюсь, наконец, поставить точку и выпустить её в свет, так только потому, что иначе я рискую никогда её не завершить.
Очень сожалею, что в изложении мне приходится иногда уклоняться к полемике по некоторым вопросам. Я не имел возможности представить свои объяснения и возражения по этим вопросам в каком-либо ином месте и вынужден поэтому включить их в текст настоящего труда.