Потрясающее чувство, словно мы начали в 89-м: я закрыла глаза, а открыла в 2022-м. Жизнь длиной в поцелуй.
А что, отличное название. Надо продать.
Поиск такси около Лувра – безнадёжное занятие. Сумерки уже сгустились, и без очков вся эта воскресная суета с рекламными огнями, светофорами, фонариками над кафе сливались для меня в одну картину – да, да, ту самую: размытый Париж с ярко-красными и зелёными деталями на пошлых картинках. Для романтиков тоже есть вариант – Париж Амели, кислотный красно-зеленый.
Множественные красные огоньки над крышами такси плыли в медленном потоке, когда над одной из них загорелся зеленый. Ты вскинул руку, но к машине, остановившейся, кстати, во втором ряду, уже бежала какая-то растрёпанная мадам.
«Не судьба», – подумала я, но у судьбы были другие планы и, получив отказ, дама ретировалась. «Монпарнас», это уже ты озвучивал заказ. «Oui, oui», – с легким арабским акцентом прозвучало в приоткрытое окно.
Какая-то музыка, треп шофёра по телефону, слепящие стоп-сигналы, велосипедисты, ныряющие под крыло такси, узкие улочки со столиками почти на проезжей части, и люди, люди, – все это где-то там, в другой вселенной. А в моей: твой запах, рука на моем бедре, нежный поцелуй в висок и молчание, чтобы не разрушить волшебство момента.
По идее мы должны быть усталые вусмерть: мы гуляли весь день, мы почти ничего не ели, кроме утреннего круассана и небольшого омлета (вынужденная посадка в уличном кафе под навес с обязательным ланчем или проливной дождь – выбор очевиден). Но я знала, что как только мы войдем в нашу каморку, скинем обувь и куртки, ничто не остановит нас от поцелуев: сладких, дурацких, по-детски нетерпеливых, чтобы потом очнуться обнажёнными, такими красивыми и честными.
В тепле автомобиля, на твоем плече, со сплетенными пальцами и пульсацией («я здесь очень отзывчивая», «ах, да, одеяло» – диалог двух дебилов, третьим не понять) я уже с трудом сдерживала дыхание, чтобы не выдать себя стоном. Я уже и забыла, что можно кого-то так хотеть.
Да кому я вру, кого-то… Только тебя и можно.
… я стояла на коленях, и меня накрывала паника. Жуткий, ни с чем не сравнимый ужас. Где, где эта чёртова дверь?! Хотелось выть от отчаяния.
Я прошлась пальцами, до сантиметра изучив стену, но ни намёка на дверь, пока не опустилась на пол, в полубессознательном состоянии ища щель между полом и стеной: абсолютное непонимание, что происходит, навалилось на меня тошнотворной истерикой.
У панической атаки есть свойство: ты не понимаешь, что это именно она. Страх смерти, зашкаливающий пульс, попытки куда-то бежать, кричать: помогите, мне плохо, я сейчас умру, – все это было, но понимание приходит потом. А тогда я боялась лишь одного, что где-то здесь, в темноте, есть открытое окно, а я не понимаю, не помню, где оно!!! И ещё, откуда-то издалека, фоном, доносилось: это стыдно, стыдно, некрасиво. Не дай увидеть себя такой.
Меня трясло. Голова раскалывалась. Хотелось сдохнуть.
Но вот я сижу на полу в крошечной душевой, в той самой, дверь в которую я только что отчаянно искала, и рыдаю в голос: Гриша, Гриша, мне плохо. Ты проснулся, ты помог мне стряхнуть морок, не вникая в тонкости моего состояния. А кто бы вникал? Похмелье, отравление, никотиновая интоксикация – все это вписывалось в клиническую картину. Но главное, ты меня отвлёк, разговаривал тихо, но твёрдо, и моя истерика вместе с тщетными попытками проблеваться почти сошла на нет.
Уже не колотило, дыхание приходило в норму и, о чудо, захотелось спать. Просто спать, забыв, как я выла от иррационального ужаса несколько минут назад.
Ты лежал рядом, мягко уговаривал: тебе надо поспать; ни приобнимая, ни даже касаясь. И я благодарна за это, иначе я бы задохнулась от стыда.
… в душевой жужжала бритвенная машинка, я раскладывала вещи в шкафу, попутно создавая месс на крошечном столе; задавала вопросы вслух: где эта зарядка, а носки, а куда я заныкала зажигалку? Нервничала, суетилась, не понимала, что я чувствую: страх, облегчение, желание бежать?
– Так лучше? – ты стоял в дверях с полотенцем в руках.
Всё в мелких красных точках. На подбородке и над верхней губой проступали крошечные кровавые капельки.
– Порезался?
– Говорю ж, с утра восемнадцать, бриться не умею.
Подошёл, провёл подбородком по моей щеке.
– Намного лучше, спасибо.
Поцеловала в мягкие губы, все ещё не понимая, торкает – не торкает. Подумала, какое удачное слово – пригубить: попробовать губы, как вино, на вкус, крепость, букет, пробудить воспоминания, после первого же глотка – выдохнуть, расслабиться, захотеть ещё. Или не захотеть. “С утра восемнадцать». А мне, стало быть, шестнадцать. Торкает. Хочу ещё.
… зачем мы начали этот разговор? Мы были так близко, чтобы все пошло наперекосяк. Прошли в миллиметре от катастрофы. Но вопрос был задан, хоть ответ я знала. Точнее, мне его уже давали, все в том же 2009.
