В Нью-Йорке я вступил в Гарвардский Клуб по рекомендации — Рэймонда Стрэттона, выпускника 1964 года, только что вернувшегося к цивильной жизни после того, как он вроде бы подстрелил вьетнамца. («Вообще-то не уверен, что это был вьет. Я просто услышал шум и пальнул по кустам».) Мы с Рэем играли в сквош, по крайней мере, три раза в неделю, и я дал себе слово через три года стать чемпионом Клуба. Мы перебрались в Нью-Йорк летом (перед этим мне пришлось зубрить, как проклятому, чтобы сдать экзамены для вступления в адвокатуру Нью-Йорка). Нас начали приглашать на уик-энды.
— Пошли их на хрен, Оливер. Я не хочу тратить целых два дня в неделю, чтобы канителиться с этими занудными полудурками.
— О'кэй, Джен, но что я должен им сказать?
— Ну скажи, например, что я беременна.
— Правда? — спросил я.
— Нет, но если на уик-энд мы останемся дома, это, может быть, станет правдой.
Мы даже выбрали имя. То есть выбрал я, и Дженни, в конце концов, со мной согласилась.
— Эй, а ты не будешь смеяться? — спросил ее я, впервые коснувшись этой темы.
В этот момент она возилась на нашей кухне, выдержанной в изысканных желтых тонах и оснащенной даже посудомоечной машиной.
— Над чем? — поинтересовалась она, не прекращая резать помидоры.
— Я пришел к выводу, что мне нравится имя Бозо, — ответил я.
— Ты что, серьезно? — спросила она.
— Серьезно. Классное имя.
— Ты хочешь назвать нашего ребенка Бозо? — переспросила она.
— Да. Хочу. Честное слово, Дженни. Знаешь, это отличное имя для будущего чемпиона.
— Бозо Бэрретт. — Она как бы попробовала это имя на вкус.
— Господи Боже мой, он будет невероятным громилой, — продолжал я, с каждым словом все больше убеждая в этом самого себя. — Бозо Бэрретт. Непрошибаемый полузащитник непобедимой Гарвардской сборной.
— Да… Но, Оливер, предположим — ну, просто предположим, — что у ребенка будет неважно с координацией движений?
— Это невозможно, Джен, у нас слишком хорошие гены. Правда.
Я действительно не шутил. И даже важно шествуя на работу, я продолжал грезить о нашем будущем Бозо.
За обедом я снова вернулся к этой теме. Кстати, мы купили великолепный сервиз из датского фарфора.
— Бозо вырастет громилой с прекрасной координацией, — сообщил я Дженни. — А если у него будут твои руки, мы сделаем из него не полузащитника, а защитника.
На лице Дженни появилась усмешка, извещавшая о том, что она подыскивает какое-нибудь ехидное словечко, чтобы разрушить мою идиллию. Но, видимо, не придумав никакого по-настоящему убийственного аргумента, она просто разрезала пирог и положила мне кусочек. И стала слушать дальше.
— Ты только подумай, Дженни, — продолжал я даже с набитым ртом. — Двести сорок фунтов виртуозного мордоворотства.
— Двести сорок фунтов? — сказала она. — В наших генах не обнаружено ничего такого, что говорило бы о двухстах сорока фунтах, Оливер.
— А мы его будем откармливать, Джен. «Хай-Протин», «Нутрамент» — запихнем в него все витамины, которые только известны науке.
— Ну да? А если он не захочет их есть, Оливер?
— Он будет их есть, черт его побери! — Я уже начал слегка заводиться, и во мне поднималось раздражение на этого парня, который скоро усядется за наш стол и не захочет поработать на мою мечту и стать триумфом мускулатуры. — Он будет есть, иначе я набью ему морду.
Тут Дженни посмотрела мне прямо в глаза и улыбнулась.
— Не набьешь, если в нем будет двести сорок фунтов, ни за что не набьешь.
— М-да. — Это на мгновение слегка охладило мой пыл, но я быстро нашелся. — Постой, он же не сразу наберет двести сорок фунтов!
— Разумеется, — согласилась Дженни и погрозила мне ложкой, — но когда он наберет их — тогда беги без оглядки, Преппи! — И она засмеялась, как сумасшедшая.
Это было действительно забавно, и в моем мозгу возникла такая картина: этакий младенец, двести сорок фунтов весом, путаясь в пеленках, гонится за мной по Центральному Парку и орет:
— Не груби моей мамочке, Преппи!
Господи, одна надежда на Дженни — она не позволит Бозо размазать меня по стенке!
Сделать ребенка, оказывается, не так-то просто.
Вот ирония судьбы: в первые годы своей сексуальной жизни парни озабочены исключительно тем, как бы их подружки не залетели (в свое время я тоже поваландался с презервативами), а потом все наоборот — на них находит какое-то маниакальное желание зачать потомство.
Да, это желание может стать навязчивой идеей, и тогда самый замечательный аспект вашей счастливой семейной жизни лишается главного — внезапной естественности. То есть, я хочу сказать, что программирование (на ум сразу приходит какая-то машина) — так вот, мысленное программирование будущего акта любви в соответствии с правилами, календарями, определенной стратегией («Наверное, лучше завтра утром, Ол?») может стать источником дискомфорта, отвращения и ужаса, в конце концов…
…Когда видишь, что твоя любительская квалификация и здоровые (будем надеяться!) усилия не решают проблем «плодитесь и размножайтесь», то в голову лезут самые чудовищные мысли.
