Глава государства — эмир — в войне с русскими вел очень нерешительную политику. Нигде на всем протяжении повествования он не выступает как активный организатор сопротивления, роль его всюду пассивна. Так, несмотря на то что с осадой Ташкента и угрозой его падения русские вплотную подходили к границам ханства, эмир не готовился к войне и был больше занят своими распрями с Кокандом[68]. Далее, мы видим, что только движение взбунтовавшихся представителей духовенства в Бухаре заставило эмира выступить на священную войну[69]. Позднее, когда пал Самарканд, а русские подошли к Катта-Кургану, эмир решил бежать в Хорезм, и только уговоры авторитетного Шукур-бий-инака помешали осуществлению этого решения[70].
И наконец, в Та'рих-и салатин-и мангитийа Сами сообщает о том, как жители Самарканда, не найдя защиты у эмира от гнета своего правителя Шйр-'Али-инака, обратились с письмом к русскому командующему, "в котором они сообщили ему о своем желании, чтобы он занял Самарканд"[71].
Сами подробно останавливается также на мятеже 'Абдалмалика-тюри, сына Музаффара, и сообщает, что после разгрома мятежа, в итоге долгих скитаний, тюря поселился в Пешаваре, где английское правительство взяло его под свое покровительство и назначило ему ежемесячное жалованье.
Касается Сами и мятежа казаха Сиддик-тюри. Сведения об этом мятеже, приводимые Сами в Та'рих-и салатин-и мангитийа, заставляют пересмотреть высказанное ранее о нем в печатной литературе мнение. Так, М. А. Терентьев, освещая период завоевания Средней Азии царской Россией в книге «История завоевания Средней Азии» (1906 г.), писал, что в период военной кампании в Бухаре началось партизанское движение против русских, возглавленное жившим в Бухаре казахским царевичем Сиддик-тюрей[72]. Однако из описания Сами видно, что выступление Сиддика — это обычный феодальный мятеж, руководитель которого совершенно не думал о защите Бухарского ханства, а решил воспользоваться тяжелым положением государства в своих корыстных целях — для грабежа, наживы и захвата власти. Сами так пишет об этом мятеже: «В такое время, когда пола государя была схвачена рукою борьбы с врагами и с четырех сторон появились признаки мятежа и смуты, оживился базар бунтовщиков и подонков общества. Желание захватить власть взволновало также и Сиддик-тюрю, и он пренебрег отплатить благодарностью [Бухарскому] государству [за гостеприимство]. И в эти дни, когда его величество находился в Шахрисябзе для наказания непокорных и области оставались без войска, он решил, что это благоприятный момент, бежал из Бухары и появился среди казахов, [Там] он собрал много продажных людей и смутьянов из казахов, самым большим желанием которых был грабеж и совершение незаконных дел, отправился [с ними] на Гиждуван и, разграбив его окрестности, захватил в качестве военной добычи много скота и угнал [его] в степь»[73].
Мятеж Сиддика, как мы видим, не только не помог эмиру в борьбе с русскими войсками, а, наоборот, отвлекал от нее.
Описывая период правления 'Абдалахада, автор останавливается на восстании Дукчи-ишана (1898 г.). Отношение к восстанию самого автора отрицательное. Он называет его "злосчастной смутой", а самого руководителя — "сбившимся с пути шейхом-самозванцем" и считает, что из-за этого восстания зря погибло много невинных людей.
Необходимо отметить, что наряду с весьма ценными сведениями в сочинении Сами есть ряд фактических ошибок. Например, в освещении некоторых событий из истории Кокандского ханства в связи с походом туда эмира Музаффара во время наступления русских на Ташкент автор путает даты и имена. Ошибки в датах встречаются и в других местах[74]. По предположению С. Айни[75], это вызвано тем, что Сами писал свою историю по памяти, спустя много лет после описываемых событий.
* * *Произведение Та'рих-и салатин-и мангитийа написано литературным таджикским языком второй половины XIX столетия и по стилю выдержано в традиционном духе среднеазиатских исторических произведений. Язык этого произведения довольно красочен, витиеват, богат сравнениями и образными выражениями, которые, однако, ничего оригинального собой не представляют. Такие фразы например, как «подобно дыму, они вырвались из этого огненного гнезда бедствий» (л. 58б), «список [его] безобразных деяний он смыл водой прощения.» (л. 61а), «... [он] выступил и прекратил кипение котла смуты» (л. 63б) и подобные им в различных вариациях можно встретить и у других авторов. Метафоры и красо-чные эпитеты, встречающиеся в Та'рйу-и салатин-и мангйтийа, также в большинстве случаев традиционны, например: «неправосудный кинжал.», «раеподобная страна», «сеющее несчастье войско», «шипы смуты», «оковы повиновения» и т. д.
