— А это — луна, следует за тобой повсюду, — приговаривал я, словно рассказывал ей сказки. (Висели у нас в гостиной большие, старые часы с выпуклым циферблатом, поблескивавшим в полумраке комнаты.) И тут она наконец улыбнулась какой-то болезненной улыбкой и спросила: «Это луна?» — «Разве ты сама не видишь?» — ответил я и полуобнял ее. Она удивленно вскинула на меня глаза и расплакалась.
Судя по всему, я любил ее.
«Четыре года службы, — думал я про себя. — Четыре-пять лет, и настанут покой и согласие. Ведь рано или поздно должны же они настать…»
Я сел и написал Александеру Кодору обстоятельное письмо. Вновь ему же. Оправдываться в случившемся даже не стал — теперь-то я знал, что подобные происшествия следует обсуждать в присутствии свидетелей. И хотя не выставлял себя героем, во всяком случае прикинулся уверенным в своей правоте. Смысл моего послания сводился к следующему: спасение судна — великое дело, я горд, что этого удалось достичь, и далее в том же духе… ну, а каков результат? Я как был не у дел, так и остался без работы.
Кодор был человеконенавистником, ни во что не ставил семейные отношения, объявлял себя ярым противником брака и обзаведения потомством. «По мне, чем быть запертым в четырех стенах с другой человеческой особью, лучше уж позволить выдернуть себе все зубы», — было его любимой присказкой.
С учетом взглядов Кодора я писал ему так: «Александер, в свое время я пренебрег твоим советом и женился, но теперь целиком признаю твою правоту. Дернула же меня нелегкая поддаться искушению!» — Подобную степень откровенности я мог себе позволить: слова мои были угодны адресату, к тому же… шли от сердца. Затем я переходил к сути: «Положение мое усугубляется тем, что я не один. Одна голова не бедна, проживешь на гроши, и делам-поступкам своим ты сам хозяин, а я связан по рукам по ногам». Ну, и естественно, перешел к просьбе: пускай хоть в лепешку расшибется, а устроит меня в какое-либо из спасательных обществ. Если для пользы дела понадобится мое личное присутствие в Лондоне, я готов прибыть туда.
Написал я и еще одно письмо — в Марсель, некоему месье Савиро; весьма состоятельный человек, он также был моим покровителем.
Все это произошло у нас в гостиной, воскресным днем. Я сидел за письменным столиком жены и, покончив с размышлениями и писаниной, взял лежавшую на столе книгу и принялся ее перелистывать. Признаться, я теперь как-то отвык от чтения. Бывало, в беспокойных раздумьях, поглощенный собою, выхватишь из середины наугад одну-две фразы, заглянешь в конец, и если понравится, может, и начнешь с начала.
То же самое было и на этот раз. Название книги помню до сих пор: «История тихого человека» — многообещающий заголовок. Вдобавок речь идет о птицелове, славном, плутоватом старичке… Я и сам в юные годы был птицеловом, так что содержание меня заинтересовало. Впечатление комическое, хотя по сути жестокое, словом, я увлекся, и целиком погрузился в чтение. И вдруг слышу стон позади.
Оборачиваюсь. В дверях стоит жена, кашляет, задыхается, лицо красное, горит огнем. Купальный халат нараспашку, словно она только что вышла из ванны.
— Господи, что стряслось?
Она едва стоит на ногах, заливается слезами.
— Умираю, умираю, — лепечет она и бросается мне на грудь. Тело жаркое, горячее, какое бывает только со сна. Не стал я допытываться, что с ней, не спрашивал ни о чем: и без того знаю, на что способно воображение.
Лишь один вопрос задавал я себе самому снова и снова: неужто жизнь под одной крышей со мною сплошное страдание для нее?
Должен заметить, что жена моя была очень маленькая, миниатюрная, и мне это очень в ней нравилось. Иной раз даже во время службы ловил себя на мысли, какая она у меня малышка, прямо до смешного: захочу и заставлю ее плясать на моей ладони.
В связи с этим часто вспоминается мне одна сцена. Вернее, даже не сцена, а замечание, которое отпустил в наш адрес некий андалузец.
Дело было в Испании, я нанял фиакр (дело было еще на заре нашей совместной жизни, она спустилась из дома мне навстречу, чтобы дальше продолжить путь вместе), но движение застопорилось из-за крестного хода в городе, праздничное шествие — хоругви, цветочные гирлянды, воскурения… Парень в черной шляпе, украшенном цветами жилете стоял прямо перед нашим экипажем и не сводил с нас глаз. Как говорится, пожирал нас глазами.
— Чем, по-твоему, занимается этакий бугай с такой маленькой, хрупкой женщиной? — обратился он с вопросом к своему приятелю. — Да он же ей все косточки переломает! — не посовестился задать свой охальный вопрос в разгар священного шествия, да еще и расхохотался при этом.
Надо было видеть, как развеселили его слова мою жену.
— Ну, и проказники! Ты слышал, что сказал этот парнишка? — Короткая сценка воспламенила ее, даже в глазах мелькнуло какое-то странное выражение, точный смысл которого, пожалуй, был известен лишь ей одной.
— Дерзкие сопляки! — повторила она чуть погодя, прижавшись к моей руке горячей щекой. И вспыхнув, добавила: — Никто не знает, каков ты на самом деле. Только я одна.
