— Еще бы! — отвечает она. — И даже очень. Меня всегда интересовали крайние границы природы. — На тебе, получай!
Ну, что тут с ней поделаешь? Положил я на место ее книги. И с тех пор мы только и перебрасывались репликами в соответствующем духе. Стоило мне спросить, что она читает, а у нее уже готов ответ:
— О понятиях высшего порядка.
— Почему вы постоянно читаете только про возвышенное?
— Потому что питаю наклонности к этому.
— А к чему еще вы питаете наклонности, странное вы создание?
— Со временем во все посвящу вас. Вы и без того достаточно знаете обо мне. — Выходит, даже в такие пустяки мне не разрешалось вникать, и жизнь ее в основном скрывалась в потемках.
Однако все вышесказанное не так уж существенно. Я и упомянул-то об этом, чтобы задаться вопросом: совместима ли с «понятиями высшего порядка» самая элементарная ложь? Научные тезисы «Духовного воспитания» и «Теории нравственности» — с подозрительными делишками, с утверждением, будто бы у вас украли три тысячи франков в тот момент, когда вы снимали перчатки? Впрочем, она лгала непрестанно и без разбора, напропалую.
Если говорила, будто бы идет туда, значит, отправлялась в другое место; утверждала, что у нее нет сигарет, когда сигареты лежали в сумочке. К чему хитрить, плутовать без всякой надобности? Уму непостижимо! Или она, видите ли, по всей вероятности, дочь турецкого майора — даже такое она способна была заявить мне в один прекрасный день.
— Что я слышу? Дочь турецкого майора? — изумился я. Вижу, лежит она на диване, уставясь перед собой, грезит с открытыми глазами, а мне это всегда было чуждо. У нее-то романтика была в крови. Или как это еще назвать — ребячество, что ли?
Лишь теперь я вижу, что об этом следовало бы говорить в предыдущей главе. Ведь все-таки странно, что она ничего не отвечала на важнейшие жизненные вопросы — ровным счетом ничего. И я мирился с этим! Да, но почему? Потому что все равно не верил ей, никогда. Или верил, да не совсем. Мне никогда не удавалось избавиться от чувства некой игры — именно из-за ее фантазий. Я не верил даже тому, что видел своими глазами: а вдруг это всего лишь игра или сплошные фантазии. Вот она якобы хотела отравиться, а затем погрузилась в молчание — вдруг ей просто вздумалось помучить меня, притворяясь, будто бы не любит меня или же любит другого, потому и не отвечает на вопросы.
И в сущности, какая это неслыханная дерзость, какое бесстыдство вновь вылезать с историей о краже! Хотя расчетливый опыт подсказывал ей: если случай повторяется снова, значит, и в первый раз все так и было.
Вот только неправда ни в первый раз, ни во второй. И мне наконец захотелось разобраться — хотя бы с этими тремя тысячами. Что за этим стоит? Карты? Скачки? Даже мысль о кокаине приходила мне в голову. Первым делом достал я ее книги, проверить новые поставки, наряды — вдруг да перерасход образовался за счет новой шубы или какого-нибудь вечернего туалета? Однако ничего не выяснилось, в картах же она ни бельмеса не смыслила, я сам не раз имел возможность в этом убедиться, поскольку только что начал обучать ее матросским играм «три на четыре» и «мое-твое».
— Берите взятку, она ваша, — подсказывал я ей, так как она без конца хлопала ушами.
— Ах, да, — откликалась она, позевывая. Так что этот путь завел в тупик. Что ж, поищем в другом месте. Как-то раз заглянул я в кухню, где командовала добродушная толстуха, мы звали ее «Häubchen Marie»: стоило ей увидеть ребенка, и она радостно восклицала «Häubchen, Häubchen», то есть «чепчик», услышанное где-то ею немецкое слово. Я тут же задал ей целенаправленный вопрос, только не в обычной форме, а вроде как наоборот.
— Послушайте, Мари, — обратился я к ней, — на прошлой неделе мы слишком много потратили на электричество. Я как раз составляю счет и не могу понять, в чем дело!
— Мадам читает целые ночи напролет, понятно, что расход большой.
— Что же она, все время читает?
— Все время.
— Значит, она вечно дома сидит? — воскликнул я. — Почему вы это допускаете, ведь она поручена вашим заботам! Почему не отправите ее куда-нибудь развлечься, покуда она молодая? Жизнь пролетит, оглянуться не успеешь!.. — разносил я служанку.
Лицо Мари было правдивым и ясным.
— Мадам редко отлучается, — невесело отозвалась она. — Настроения у ней нету.
— Что редко — это еще полбеды, но где она бывает? Хотя бы с приятными людьми? Не знаете, Мари?
Мари послюнила палец и коснулась утюга.
— Где бывает? — переспросила она. — Да все какие-то неподходящие компании. И люди там не шибко умные. — После чего перечислила всех, ведь мадам иной раз докладывает ей, к кому в гости собирается: я, мол, у мадам Лагранж или у мадам Пигаль… по-моему, так одна глупей другой. — Во всяком случае, не ровня нашей хозяйке ни одна из них, — заметила наша добродушная телка и продолжала гладить, погруженная в свои кроткие мысли.
— Конечно, все эти особы ей не компания, — подхватываю я. — В том-то и беда… Ну, а сюда… сюда никто не наведывается? Дамочки, мадамочки всякие, развлечений тут у нас не устраивают?
