— Правда, красиво? — продолжала восторгаться она и дома. — Ну, разве не прелесть? (Речь шла о кожаном футляре.)
— Очень красиво, — соглашался я и добавлял: — Ну, не странно ли? Сперва человек говорит: «ты красив», затем говорит: «я тебя люблю»… — И она тотчас смекала, откуда дует ветер.
— Мужчине не обязательно быть красивым, — сердито возражала она.
— Вот уж неправда! — не соглашался я и гладил ее по липу.
Затем я приохотил ее к еде, так как у нее совсем не было аппетита. В универсальных магазинах угощал свежим «хворостом», в буфете — мелкими раками, рыбкой, даже в пекарню заводил, чтобы дать ей насладиться ароматом свежей выпечки, а иной раз заманивал в харчевни, поскольку самому мне это по душе.
— Стоит ли капризничать и морщить носик из чистого предубеждения, — ведь нельзя же знать заранее, где и когда к тебе вернется хорошее самочувствие!
— Взгляните-ка вон туда! — воскликнул я однажды. — С какой огромной фрикаделькой он намерен управиться! — И я показал ей на фирменный знак пивнушки на окраине города: синюю фигуру человека с широко разинутым ртом. Он уставился на висящую перед ним фрикадельку, которая замерла в ожидании, когда ее заглотят, да так и провисит там до скончания веков.
— Вот ведь бедолага! — продолжил я. — И рад бы съесть, да не укусишь!
— Ай-яй-яй! — грустно покачала головой жена. — Невеселая участь жестяной вывески. — И внезапно взяла меня под руку. — Зайдем внутрь сию же минуту! Я так проголодалась, что готова смести весь прилавок!
Ну мы и зашли. Судя по всему, это была харчевня для иностранных рабочих. Мы заказали рубец с лимонным соком, конечно, фрикаделек, а также множество всяких других вкусностей, какие не везде встретишь. И запивали вином — жгучим, кислым, горло драло.
— Плохо ль дело? — заметил я. — И десяти франков не потратили, а даже на сердце потеплело.
И впрямь, от этой обильной и вкусной пищи она явно воспряла духом. Опьянела, повеселела — в такие моменты она особенно мила. Приникла личиком к моей ладони и долго не двигалась с места. Одурманенная, с блестящими глазами, лежала головой на моей ладони и поглядывала вверх. Даже коснулась губами грубой ладони, наградив ее легким поцелуем.
Правда, позднее, когда выпивка дала себя знать сильнее, она не сумела совладать с собой: бегло переглянулась с высоким, стройным, молодым рабочим, когда тот встал от стола слегка поразмять кости и покосился в нашу сторону. В этом отношении она не нуждалась в уроках, подобные подарки судьбы схватывала на лету. Что я мог поделать? Ровным счетом ничего.
А после этого глаза ее засияли еще ярче.
Словом, то было хорошее времечко. Мы бродили по окрестностям, шли куда глаза глядят. Останавливались на ночлег в незнакомых местах. Весна аккурат набирала силу, быстро, со дня на день, природа представала во всей своей красе. Весной Франция всегда становилась прекрасной. И моя жена — тоже.
Глаза ее лучились солнечным сиянием. Такой она мне виделась: станет на пороге какой-нибудь обвитой зеленью беседки, в бесстыдно кокетливой шляпке, под летним зонтиком, воздушное платье усыпано солнечными пятнами, словно монетами золотыми, смотрит на меня и смеется. Вечно надо мной подсмеивалась.
— Экий вы неловкий да неуклюжий! — высмеяла она меня и в тот раз, когда я протянул ей букет диких роз. — Как же можно держать цветы, точно веник? — И прижала охапку к себе с нежностью, будто мать, ласкающая ребенка.
— Легко вам говорить, — отбивался я. — Но разве моя вина, что уродился нескладным увальнем! Мне и в руках-то держать не пристало не то что розы, но и никакие нежные иль хрупкие предметы, разве что красную луковицу или баранью ногу… — Мне хотелось подобрать сравнение посмешней, потешить ее. Но она не развеселилась, Смотрела на меня с робостью, словно она, мол, мне добра желает и даже знает, как его доставить, но высказать вслух не решается. И наконец решилась.
— Я ведь тоже не виновата, что такая дурная уродилась, — тихонько проговорила она, и в глазах ее блеснули слезы.
Сам-то я никогда не плачу, не так меня воспитали (не знаю, что за бес распроклятый запретил мужчинам плакать), но при этих словах ее со мной такое приключилось!.. Словно приступ какой-то: почему, отчего — до сих пор в толк не возьму. Налетел порыв силы необоримой, того гляди сердце наружу выскочит. Стыдно признаться, но я разрыдался.
Помнится, был там дощатый забор, видимо, хлев заграждающий, потому как свиньи по ту сторону забора хрюкали. И чем громче они хрюкали, тем отчаяннее я рыдал. Все это происходило на узкой, поросшей травою проселочной дороге.
А она, жена моя, застыла на дороге и даже слова не вымолвила. По-моему, она тоже украдкой плакала; сужу по тому, что когда я поднялся на ноги, розы были аккуратно сложены на траве, а платочек Лиззи был насквозь мокрый. Она комкала его, поднося к безмолвному рту.
— Не плачьте, Жак, — выговорила она наконец, все еще беззвучно всхлипывая. На сей раз она не высмеяла меня, принеся тем самым бесконечное облегчение моему сердцу.
