— Не надо строить из себя мыслителя. — Ладно, не буду мыслителем. — Не следует путать мышление и размышление, думать и мыслить — вовсе не одно и то же, более того, это антиподы. — Известное дело. — Если с помощью первого еще можно чего-то добиться, то при помощи второго — вряд ли, поскольку оно даже искажает суть вещей. — Тоже нам известно. — Ведь что делает такой человек, я имею в виду размышляющий? Все усложнит, даже слишком. И может ли тогда существовать перспектива, естественная перспектива чего бы то ни было? Разве это не то же самое, что разглядывать в лупу мельчайшие клеточки и частицы мира?
— И вообще жизнь дана вовсе не для того, чтобы ее так уж подробно разглядывать, — говорил свое Грегори Сандерс, а я думал про себя: — «Я-то здесь причем, Боже правый?!» — и уже собрался было уходить.
Приятель мой лежал на диване, рядом — гора лимонов, каковые он признавал в качестве единственного лекарства. «Допотопный способ лечения», — пренебрежительно думал я. Поразительный был момент. Ведь до сих пор я уважал и любил этого человека. А сейчас вдруг, сразу, эти чувства пропали, словно с глаз упала пелена. Отрезвляюще подействовали на меня эти его прописные истины в сочетании с лимонами.
Когда же я вдруг почувствовал, что он пытается сыграть на ревности? Да так ловко, я даже не заметил, как он к этому подобрался.
Назвал ее судорогой, спазмом души, происхождение которой также следует искать в излишних умствованиях. И внезапно, безо всякого перехода, ошарашил меня вопросом:
— Существует ли на свете верность?..
Тут уж я вскинул голову.
— Как ты сказал, друг мой?
И в этот момент он словно загорелся.
— Если кто-то не верен, что тогда?
— Как это понять — «что тогда»?
— Тогда этот человек тебе уже не мил, не хорош, не красив, его и любить-то нельзя?
— Что значит красивый или хороший? Ведь это разные понятия! Не понимаю твоего вопроса. Может ли быть человек хорошим, если он плохой?
— Наивный ты, — бросил мне Грегори Сандерс.
— А ты становишься все более интересным, — парировал я. — Можешь одно и то же вывернуть наизнанку и выдать за лицевую сторону.
— Именно об этом я и толкую, — презрительно обронил он. — Неужели тебе ни разу не встречалась такая женщина? Ни разу не любил такую? Пока она была при муже, тогда она не казалась тебе милой. Была противной, отвратительной — тошно смотреть!
— Со мной она была мила.
— И с мужем своим, может быть, тоже. Что вполне естественно. Только тогда ты еще не был таким щепетильным в вопросах морали. Ведь любовники никогда не отличаются излишней щепетильностью, уж они-то не станут обсыпать порог мукой.
Я разнервничался донельзя.
— И ты не был тогда щепетильным, — продолжил он. — Не был! — повторил он со старческим настырным упорством и сейчас, поднявшись с постели, напоминал беззубого шамана, впавшего в неистовый, отчаянный транс. Как же я не понял поначалу-то, что с ним происходит? А ведь у него глаза были готовы выскочить из орбит! И куда подевались эти липкие от сахара лимоны или даже сама комната? Мы словно бы плавали в космосе, два бесплотных духа… голос его приобрел поразительную силу внушения. Теперь я снова понял, за что я люблю этого старого человека. — Или, скажем, разве так не бывает, — продолжил он в таком яростном возбуждении, точно пытался убедить самого себя, — чтобы женщина изменяла любовнику с мужем, потому что его тоже любит? Эх, да что тут объяснять! От вас требуется попросту принять это к сведению, ибо сие есть непреложный факт. Мы способны любить нескольких одновременно, поскольку такова природа человеческого существа.
— Скажем, пятерых сразу? — попытался я свернуть к прежнему. Но Грегори Сандерс даже не счел нужным ответить.
— Завистливые вы, — тяжело дыша произнес он.
— Существует ли совершенство — вот на какой вопрос ответь мне! А то мука, сажа… Презираю вас! Отчего в таком случае ты не ревнуешь ее к сигарете, которой она затягивается, к прошлому, которое она пережила без тебя, или к свету солнца, который нежит ее тело, и она приходит в экстаз от этих наслаждений? Вот именно, от наслаждений! Это ведь тоже следует учитывать, друг мой.
— Может, женщины вообще лишены воображения?
— Вот видишь, — ответил он самому себе. И сразу поник, понурился, точно перед ушедшими в прошлое глазами его чередою шли давние тени.
И тут наконец я все понял. Внезапно. Глаза его потухли, и весь он был сломлен тяжестью собственных слов. Словно бы сейчас ему хотелось свершить правый суд — известно ведь, как это бывает. Обычно так кается человек и просит прощения у мертвых.
«Вон что! Значит, и ты такой же?» — с грустью подумал я.
— Можно ли прожить жизнь без греха, в белых одеждах без единого пятнышка — как тебе кажется? Читай жития святых! — добавил Сандерс.
Наступило молчание.
