Был у нас Масальский, которого мы схватили при разгроме обоза; присягнув царю, он пребывал на свободе. Когда происходили переговоры, мы стали подозревать, что он, когда ходил с паном Зборовским за послами, предупредил царицу, что царь ненастоящий, еще до того, как она сама все увидела. Почуяв опасность, Масальский сбежал в Москву и доставил туда самые точные сведения обо всем, что у нас случилось. После этого жители Москвы еще больше утвердились в своем намерении держаться. Много раз мы ждали, что столица вот-вот будет наша, но всегда возникало какое-нибудь препятствие.
Все это происходило в октябре 1608 года. Посол и другие персоны жили у нас несколько недель. Во время их пребывания столичные москвитяне добивались свидания с сандомирским воеводой и послом, притворяясь, что хотят договориться добром, — на самом же деле искали способ опять заключить их в тюрьму. На переговоры москвитяне вывели все свое войско. Вышли и мы: тогда у нас было уже 18000 польской конницы и 2000 хорошей пехоты, не считая тридцати тысяч запорожских казаков и пятнадцати тысяч донских. (Хватало в нашем обозе и московских бояр, впрочем их было не очень много, так как мы им не доверяли. Одних польских купцов бывало у нас по три тысячи, и вставали они отдельным обозом. ) На переговорах ничего не прояснилось, — слава Богу, что те, кто договаривался, вернулись в обоз невредимыми. Вскоре пан посол с родственниками пана Сандомирского решил ехать в Польшу. Мы согласились; с царицей остался пан воевода со своим сыном (нынешним львовским старостой)[99].
После разгрома обоза ничего значительного под столицей москвитян не происходило. Чтобы лишить жителей припасов, мы выставили на дорогах вокруг Москвы дозоры. Изредка бывали стычки.
Тем временем близились холода. Снег уже припорошил наши палатки, и мы стали думать: как и где пережить зиму. Кто-то советовал разделить войско на несколько частей, встать где-нибудь поодаль от столицы в московских волостях, ибо за Москвой к нам перешло немало крепостей и больших волостей. Другие с этим не соглашались, считая, что в неприятельской земле разбредаться опасно. Сошлись мы на том, что надо рискнуть и зимовать на том же месте. Начали мы рыть землю и устроили себе земляные дома, в земле же вырыли печи (такие жилища были не во всем удобны, ибо в них угорали) . Стойла для лошадей сплели из хвороста и покрыли соломой. Со временем мы разделили послушные нам волости на приставства. Почти все земли перешли на нашу сторону, кроме столицы, Смоленска, Великого Новгорода и монастыря Св. Троицы[100], который находился в двенадцати милях от Москвы. Этой зимой мы послали туда пана Сапегу с несколькими тысячами польского войска (и с одной—двумя тысячами донских казаков во главе с Лисовским)[101]. Сапега должен был или взять [монастырь] или, по крайней мере, изнурить осадой, но он безуспешно простоял там целый год. С волостей, разделенных на приставства, везли нам воистину все, что только душа пожелает, и все было превосходным. Подвод приходило на каждую роту до полутора тысяч. Имея множество подданных, стали мы строиться основательно, рассчитывая на суровую зиму: в окрестных селениях брали дома и ставили в обозе. Некоторые имели по две — три избы, а прежние, земляные, превратили в погреба. Посреди обоза построили царю с царицей и воеводой достойное жилище, и стал наш обоз походить на застроенный город.
Тогда же, первой нашей зимой, некоторые захотели, в пику князю Рожинскому, сделать так, чтобы Меховецкий, хотя на него было наложено bando, вернулся в войско. Меховецкого уверили в безопасности возвращения, но едва он появился, князь Рожинский велел ему передать, чтобы тот убирался из войска, или же он прикажет его убить. Меховецкий, нигде не чувствуя себя в безопасности, спрятался в покоях царя. Узнав о его убежище, князь Рожинский взял с собой лишь четырех пажей и схватил его, этим же пажам он приказал его убить. Царь гневался, но не знал, что делать, ибо Рожинский велел передать, что и ему шею свернет. Потом мы их помирили, а голова Меховецкого пропала.
