Армии союзников, вышедшие против Наполеона, находились под начальством Веллингтона и Блюхера. Они состояли из двухсот тридцати тысяч человек, во французской армии было не более ста двадцати тысяч. Желая избежать опасности, которая могла последовать от превосходства союзных войск в числе, Наполеон пытался, в самом начале кампании, отделить англичан от пруссаков и деятельно маневрировал, стремясь к этой цели. План его имел счастливые последствия в битве при Линьи 16 (4) июня; Блюхер, атакованный отдельно, понес значительные потери, но урон этот не мог его ослабить, потому что у него было многочисленное войско, а за ним находились еще многочисленнейшие резервы. В таком положении, в каком находился Наполеон, ему надобно было совершенно уничтожить армию Блюхера, чтобы на другой день напасть на Веллингтона и таким же образом уничтожить его. Такое постепенное уничтожение пруссаков и англичан было подготовлено его распоряжениями и инструкциями, которые он разослал всем главным начальникам своих войск; но предел его успехам был положен судьбой, и худое исполнение его приказаний расстроило все расчеты его гения. Сам он предчувствовал, что какое-нибудь непредвиденное обстоятельство повредит его соображениям, и что рок готовит ему новые удары. Он говорил впоследствии: «Верно, что в этих обстоятельствах я не чувствовал в себе решимости, во мне не было прежней уверенности». Предчувствия его скоро сбылись, через два дня он увидал новую и последнюю катастрофу на полях Ватерлоо.
Это было 18 июня. Сначала, казалось, счастье хотело покровительствовать Наполеону. Вот как он сам описал это знаменитое дело.
«После пальбы и пехотных и кавалерийских атак, продолжавшихся восемь часов, вся армия с радостью видела, что сражение выиграно, и поле битвы останется за нами.
В половине девятого часа четыре батальона средней гвардии, посланные на равнину за Мон-Сен-Жан для подкрепления кирасиров, много претерпевая от картечи, бросились в штыки, чтобы овладеть батареями. Несколько английских эскадронов напали на них во фланг и обратили их в бегство; стоявшие вблизи полки, увидев бегущих в гвардейских мундирах, вообразили, что это солдаты старой гвардии, и растерялись, раздались крики: «Все потеряно! гвардия разбита!» Солдаты рассказывают даже, что на некоторых пунктах недоброжелательные люди кричали:
«Спасайтесь, как можете!» Как бы то ни было, панический страх распространился на поле битвы; все бросились в величайшем беспорядке на коммуникационную линию: солдаты, артиллеристы с зарядными ящиками спешили туда; старая гвардия, находившаяся в резерве, была опрокинута ими и увлеклась общим потоком.
Через минуту армия превратилась в нестройную массу все отряды смешались, и невозможно было собрать ни одного корпуса. Союзники, заметив это изумительное смятение выслали целые колонны кавалерии; беспорядок увеличился еще более; в темноте ночи никак нельзя было остановить войско и объяснить ему его ошибку.
Таким образом, выигранная битва, исправление предшествовавших ошибок, успехи, обеспеченные на другой день — все было потеряно в один момент панического страха. Даже запасные эскадроны, находившиеся возле императора, были опрокинуты и расстроены этими бурными волнами, и им оставалось только следовать общему потоку. Резервные парки и багаж, кои не успели переправить через Самбру, и все, что осталось на поле битвы, попало в руки союзников».
Ошибка маршала Груши еще более содействовала этому бедственному результату. Ему поручено было преследовать и задерживать прусские корпуса Блюхера, а он позволил им дойти до Ватерлоо, и сам за ними не последовал, хотя этого настоятельно требовал генерал Жерар. Груши все еще думал, что перед ним стоит прусская армия, когда перед ним оставался только небольшой отряд. Это ошибка, против которой он сам сильно протестовал и которую, однако ж, постоянно приписывает ему общее мнение, основываясь на свидетельстве самого Наполеона и стольких генералов, очевидных свидетелей; эта ошибка изменила в течение одного часа не только участь этого знаменитого сражения, но даже и судьбу Европы.
Император, вполне зная, какой дух управлял палатой депутатов, предчувствовал, что известие о поражении его армии поднимет против него ораторскую бурю. Поэтому он должен был как можно скорее возвратиться в столицу для удержания в страхе своих внутренних противников и для удаления парламентских переворотов. Он прибыл в Париж 20 (8) июня, в девять часов вечера, в сопровождении герцога Бассано и генералов Бертрана, Друо, Лабедоера и Гурго. Немедленно призвал он к себе братьев своих Иосифа и Люсьена, архиканцлера Камбасереса и всех министров. Положение было затруднительное: каждый предлагал свое мнение, как бы успокоить народную бурю. Потом созван был государственный совет. Император изложил ему свои несчастья, нужды и надежды. Понимая, что нужно приласкать палату депутатов и не показывать, до какой степени царствует несогласие между ним и палатой, он нарочно приписывал враждебное к нему отношение, имевшееся в палате, малому числу депутатов, а не большинству.
