Герр Шмидт, читая признания своего ученика, заливал слезами стекла своих огромных очков. Страдания Йоханнеса болью отзывались в его сердце. Как случилось, что семилетний ребенок, которого Господь когда-то поручил ему, герру Шмидту, оказался в таком бедственном положении, став взрослым? И почему Господь допустил, чтобы Йоханнеса отправили на войну? «Почему? Почему?» – спрашивал герр Шмидт снова и снова, но ответа не находил.
И все же он не утратил веры в провидение и в людей – веры, которая возродилась в нем в тот самый день, когда он познакомился с Йоханнесом и впервые услышал, как тот играет. А потому каждый вечер перед сном старик молился и просил Бога хранить Йоханнеса и вернуть его домой, чтобы его талант не был загублен в окопах. Потом он брал бумагу, карандаш и пытался написать несколько строк. Старательно выводил буквы, зачеркивал, исправлял. Он пытался подобрать самые точные слова, но они ему не давались, – очевидно, с возрастом он утратил способность вдохновенно рассказывать удивительные истории. Под конец он сдавался, отказывался от дальнейших попыток и ограничивался тем, что посылал Йоханнесу нежный отцовский привет вкупе с какой-нибудь интересной книгой, которая могла бы отвлечь его от ужасов войны. Так, однажды он послал Йоханнесу последнюю биографию Баха, написанную Альбертом Швейцером.
Что касается директора Креля, то он сообщал, что переговоры с высоким военным начальством с целью исправить совершённую в отношении Йоханнеса ошибку пока результатов не дали. Тем не менее он призывал своего ученика не падать духом и прилагал к письму фортепианную пьесу нового французского композитора по фамилии Дебюсси, которая, пояснял он, должна была дать толчок воображению Йоханнеса.
Письма, книги и ноты Йоханнес хранил в солдатском ранце и берег как зеницу ока. Но на войне нет места мыслям о прекрасном, и жестокая реальность упорно и настойчиво вытесняла их, заставляя Йоханнеса думать только о том, что происходит здесь и сейчас. А здесь и сейчас нужно было выживать в лабиринте траншей.
Каждый вечер попавшие в ад почти без подготовки новобранцы-добровольцы (а вместе с ними и Йоханнес) отправлялись за третью линию, в тыловую зону, обучаться военному делу, а дни проводили в траншеях – то в одной, то в другой. Хуже всего были дни, когда их отправляли на передовую. Это были бесконечные часы напряженного ожидания: страшный сигнал мог раздаться в любой момент. Услышав его, солдаты должны были выскочить из безопасной траншеи и на
Пока Йоханнесу везло: ему не доводилось услышать зловещий сигнал и участвовать в бою, откуда вернуться живым было почти невозможно. Большинство из тех, кому приходилось, подчинившись роковому сигналу, в таком бою участвовать, погибали или были изувечены противопехотными снарядами, которые британцы называли
Свинцовые пули, которыми были начинены эти разрывавшиеся в воздухе снаряды, не просто ранили, а отрывали от солдатских тел целые куски. Вид пострадавших был ужасен: люди без рук, без ног, без носа, без челюсти и даже без лица…
Ужас войны быстро отрезвил всех, и Йоханнес был теперь не единственным, кто испытывал страх и у кого полностью отсутствовал боевой дух.
Юные добровольцы, покинувшие дом в наивной уверенности, что завоюют Париж за какую-нибудь пару дней, сдулись, как воздушные шарики, получив сверхдозу реальности, смертей и усталости.
Случалось, однако, что атак не бывало по целым неделям. Целыми неделями не раздавался страшный сигнал.
Солдаты коротали время кто как мог. Чаще всего играли в карты. Йоханнес карты не любил и был плохим игроком, а потому уединялся в своей потерянной вселенной. Он перечитывал письма матери, знакомился с новой биографией Баха, присланной герром Шмидтом, или в очередной раз просматривал ноты «Rêverie»[13] композитора Дебюсси, полученные от директора Креля.
На него и так смотрели косо, и, чтобы не вызывать еще большей неприязни, он уходил подальше от игроков в карты и сворачивался клубком где-нибудь в уголке – не хотел, чтобы кто-нибудь увидел, что́ он читает. Сначала ему удавалось скрывать свои занятия. Несколько дней он провел в своем мире, и никто не лез к нему с вопросом, зачем он читает о музыканте, который умер больше ста шестидесяти лет назад, или зачем делает карандашом пометки на листках с нотами никому не известного композитора. Погрузившись в свой мир и не замечая ничего вокруг, Йоханнес читал, перечитывал, заучивал наизусть, напевал новые, ранее неизвестные ему гармонии, пока однажды случайно проходивший мимо солдат не увидел у него в руках ноты Дебюсси.
Застигнутый врасплох, Йоханнес тут же спрятал ноты в ранец, но было уже поздно.
– Что это ты делаешь? – спросил солдат, кивнув на ранец.
Йоханнес помедлил с ответом. Он узнал этого солдата. Его звали Отто, он был одним из ветеранов. Высокий, мускулистый и сильный, как Самсон, Отто был любимцем всего полка.
