– Ничего, – ответил наконец Йоханнес, не отводя взгляда.
– Ничего?
– Ничего, – подтвердил Йоханнес тем же тоном, каким на школьном дворе отвечал своим обидчикам, когда хотел показать, что не боится их.
– Не ври мне. Дай посмотреть, что у тебя там. Давай, не бойся.
Просьба сопровождалась такой обезоруживающей улыбкой, что Йоханнес решился. Он вынул из ранца биографию Баха и пьесу Дебюсси и протянул Отто. Тот, присев на корточки, взял и то и другое.
– Так-так… Ты, выходит, музыкант?
– Пианист.
– Пианист, значит. Понятно. А знаешь, – продолжил он
С этими словами Отто, поднявшись,
– Эй! Вы знаете, кто у нас тут есть? Пианист!
Йоханнес пришел в ужас. Он смотрел на Отто глазами козла, которого вот-вот принесут в жертву.
– Не волнуйся, – улыбнулся ветеран, протягивая ему руку и помогая подняться. – С этого дня тебе больше не нужно будет прятаться.
На крики, бросив карты, сбежались солдаты со всех концов траншеи. Ветераны и новобранцы сгрудились вокруг Отто и Йоханнеса.
Крепко сжимая Йоханнесу плечо, Отто громко, почти так же громко, как в пивной представляют друзьям новичка, представил его:
– Музыкант! Пианист! Тонкая натура! Культурный и образованный человек! Нам здесь такие очень нужны!
Никто толком не понял, какую пользу может принести такой человек там, где все они сейчас находились, но отношение к Йоханнесу с тех пор изменилось. Он больше не чувствовал себя изгоем. Солдаты перестали сторониться его, считать чужаком, они приняли его таким, какой он есть. К тому же Отто позднее объяснил ему, какие преимущества дает образование и как с наибольшей пользой проводить бесконечные дни, когда ничего не происходит.
Йоханнес стал помогать солдатам писать письма домой. Помощь требовалась многим: далеко не все умели излагать мысли на бумаге.
Особенно трудно приходилось юнцам-добровольцам, вместе с которыми Йоханнес приехал из Магдебурга.
Эти мальчишки, некогда так воинственно настроенные, уверенные в скорой победе, расписавшие стены вагонов призывами к войне, те самые мальчишки, что поначалу презирали Йоханнеса, теперь, такие же напуганные и подавленные, как и он, просили у него помощи. Жизнь на войне была настолько опасной и тяжелой, что уже через пару месяцев все наносное исчезло и осталось только главное.
Страх перед
Обучение новичков подходило к концу, до возвращения на передовую оставалось всего несколько дней, и Йоханнес решил написать матери.
Это письмо не походило на другие. Это было первое письмо с фронта, в котором он ничего не приукрашивал. Он написал, что теперь он в полку больше не чужак, и рассказал о том, как Отто помог ему стать в аду своим и превратил его в официального писаря для всех, кому нужна помощь, чтобы написать письмо домой. Кроме того, приближалось Рождество, и пора было честно признаться матери, что он не сможет выполнить обещание, данное ей на платформе магдебургского вокзала, перед тем как его вырвали из ее объятий и втолкнули в вагон.
«Не волнуйся, мама, – сказал он ей тогда. – Все говорят, что к Рождеству война закончится и мы вернемся домой».
Но самое интересное заключалось не в том, что он впервые был честен с матерью, а в том, что ему, как официальному писарю полка, пришлось десятки раз писать о том же по просьбам других солдат. Десятки раз он слово в слово повторял одни и те же фразы в письмах десяткам матерей от десятков своих товарищей, которые, как и он, обещали вернуться домой к Рождеству.
И именно тогда, после того как все посмотрели правде в глаза, в аду произошло первое чудо.
Произошло оно 11 декабря, в тот самый день, когда Йоханнес вернулся на первую линию.
Зловещий свисток молчал. Все было спокойно. Партия в карты, книга о композиторе, который умер больше ста шестидесяти лет назад, музыкальная пьеса, сыгранная беззвучно…
И вдруг из британских окопов кто-то крикнул по-английски:
– Доброе утро, фриц!
