— Я довольно много прочел про Синдром разрушения пчелиных семей, но многие гипотезы совершенно безосновательны. И я думал, что так как ты каждый день наблюдаешь за пчелами, возможно, у тебя есть свои соображения, почему…
— Ага, так это к нам журналист пожаловал. Ясненько. Статью хочешь написать, да?
Он заморгал, лицо перекосилось. Я попал в точку.
— Нет, папа. Нет. Я не поэтому спрашиваю.
Том умолк.
Запах рыбы вдруг сделался совсем невыносимым, в носу от него засвербело, невидимой пленкой он оседал на волосах и одежде. Я вскочил:
— У нас еще еда осталась?
— Да, есть еще рыба. — И Эмма положила на стол книгу, которую до сих пор держала в руках.
Не глядя на них, я шагнул к холодильнику.
— А кроме рыбы?
— Скоро будет десерт, — ласково ответила она.
— Десертом особо не наешься. — Я развернулся и перевел взгляд с нее на Тома.
Они смотрели на меня. Сидели за столом и просто смотрели на меня, вроде как по-доброму, но на самом-то деле наверняка считали меня идиотом.
Том повернулся к Эмме:
— Зря ты только ради меня рыбу приготовила. Это же твой день рождения. Сделала бы лучше какое-нибудь свое любимое блюдо.
— Но я очень люблю рыбу. — Она произнесла это громко и внятно, словно книгу вслух читала.
— Завтра приготовь на ужин то, что обычно едите, ладно? — продолжал Том. По-прежнему вежливо, аж до отвращения. Господи, да они что, издеваются?
— А ты разве завтра не уезжаешь? — спросил я.
— Уезжаю, — тихо ответил Том.
— Но если пополдничаем пораньше, то и он успеет с нами поесть, — встряла Эмма. — Верно, Том?
— Да.
— Пораньше — это во сколько? — поинтересовался я. — Мне перед едой еще поработать надо. — По сравнению с их воркованием голос мой звучал грубо и резко.
— В два — мы ведь так с тобой решили? — спросила Эмма у Тома.
— Может, я чуть попозже уеду, — сказал Том.
Я пропустил его слова мимо ушей.
— В два? Это разве полдник? Это ж обед! — Я смотрел на Эмму.
— Ты из-за меня не суетись, — сказал Том.
— Да о чем речь, просто сядем и поедим все вместе, — не унималась Эмма.
— Как ты, возможно, понял, работы тут невпроворот, — сказал я. Пусть хоть один из нас будет честным.
— Хочешь, помогу, пока я здесь? — тут же предложил Том.
— То, что у меня в мастерской будет полдня околачиваться задохлик, который до этого только книжки читал, особо погоды не сделает.
Не удостоив меня ответом, Эмма просюсюкала:
— Помоги папе, сынок.
— Ладно! — рявкнул я.
Никто из них не ответил. Оно и к лучшему. Засюсюкай она опять — и меня бы вывернуло.
Том снова взялся за приборы и вилкой сдвинул к краю тарелки рыбьи кости и блестящую сероватую кожицу.
— Жаль, что я не могу подольше тут побыть.
«Жаль»… Словно этого уже не изменить. Словно не ему самому решать.
— Может, позвонишь и предупредишь, что приедешь попозже? — предложила Эмма.
— Мама, меня выбрали из тридцати восьми соискателей, — тихо проговорил Том.
Я двинулся к двери. От его оправданий меня тошнило.
Он нагнал меня уже во дворе:
— Папа… подожди!
Не поворачиваясь, я шагал к мастерской:
— Мне работать надо.
— Можно мне с тобой?
— Там объяснять долго. А у тебя времени нет.
— Но мне хочется. Правда.
Ты глянь-ка. Прежде я за ним такой настойчивости не замечал. Своей цели он добился — к горлу у меня подкатил комок. Неужели Том всерьез? Я обернулся и посмотрел на него.
— Глупости, — сказал я.
— Папа. Это не потому что я в газете работаю. Это потому… потому что я переживаю. Честно. — Он глядел на меня, и обмана в его глазах не было. — Это же и моя пасека тоже.
Он замолчал, явно не собираясь больше ничего говорить. Молча дожидаясь, когда я сдамся. Его взгляд давил на меня. Красивые у него глаза. Сынок мой. Такой взрослый и такой еще ребенок.
Значит, честно.
— Ладно. — Горло снова перехватило, и я кивнул: — Хорошо. — Я прокашлялся, но вроде как все уже сказал, поэтому мы просто зашагали к мастерской.
Письмо прибыло с вечерним дилижансом. Окрыленность вчерашнего дня еще не покинула меня — все прошло в точности так, как мне виделось, а то и получше. У меня началась новая жизнь. Во мне по-прежнему жил момент — тот, в котором пространство замкнулось на мне, Рахме и Эдмунде, — момент, в котором мечта воплотилась в реальность, когда Идея момента и сам Момент достигли наивысшего единства.
Увидев печать, я задрожал. Карлсмаркт. Это от него, он признал мое изобретение, иначе зачем бы ему писать? Я отправил ему письмо несколько недель назад, его ответ мог добраться до меня в любой другой день, но пришел именно сегодня — подумать только! Я дрожал в страхе, что не вынесу этого безмерного счастья. А вдруг меня постигнет судьба Икара и мои крылья вспыхнут и сгорят? Нет, то, что я испытываю, — это не гордость, я долго трудился, я заслужил это.
С письмом в руках я поднялся в кабинет, уселся за стол и благоговейно, словно готовясь встретиться со святым Петром, сломал печать.
