Уже в древности духи и благовонные мази были излюбленным средством проституток для привлечения мужчин, а продавцы и продавщицы духов имели такое же отношение к проституции, как кабатчики: лавки их нередко одновременно служили для целей развратного промысла. Этим объясняется, что они пользовались таким же презрением, как хозяева борделей. Названия «unguentarius» и «unguentaria» были равнозначны словам «сводник» и «проститутка». Гораций (Сатира II, 3, 228), например, ставит их на одну доску с обитателями борделя на Этрусской улице. Под влиянием христианского аскетизма, употребление духов в средние века сильно сократилось, а во время ренессанса снова весьма сильно поднялось и удержалось в таком положении до 18-го столетия.[520] С тех пор опять можно констатировать понижение, но проститутки всюду продолжают пользоваться духами, причем они, как мы уже упоминали, предпочитают духи, содержащие мускус, как например, Peau d’Espagne, острый, пикантный и возбуждающий запах которых вызывает в памяти безумную мелодию какого-нибудь фанданго. На основании опыта Лоран[521] замечает, что низшие проститутки предпочитают мускус, а дамы полусвета – более тонкие духи, «сложные, как их пороки», например, corylopsis, ландыш или резеду. Во Франции «parfumeuses», владелицы парфюмерных магазинов, часто принадлежат к проституткам, которые продают себя тут же в магазине,[522] или где-либо в другом месте, совершенно так же, как это было в старом Риме.
Что касается гомосексуальной проституции, то эффеминированные проституированные мужчины всегда обильно пользовались духами с целью привлечения клиентов. Достойно внимания, что настоящих педерастов можно отличить от гетеросексуальных проституированных мужчин именно потому, что первые всегда душатся, как их товарищи – женщины, вторые же обыкновенно этого не делают.
Весьма характерную черту проституции, как пережитка свободной, необузданной половой жизни, представляет давняя связь ее с купаниями и банями. Как доказывают египетские, индийские и греческие мифы,[523] по понятиям первобытного человека, между водой и актом размножения существовала тесная связь, или же вода даже считалась первопричиной всего существующего. Специфический, эротически-половой характер воды виден, прежде всего, из того, что из нее произошла сама богиня любви Венера, или Афродита, вследствие чего она и получила название «Анадиомены», или «рожденной из пены» (Гезиод, Theogonie, стих 188 и след.).[524] Затем многочисленные водяные и речные божества нередко носят половой характер, как например, нимфы или наяды (Гезиод, Theogon., 34,6 и след.), дочери Океаноса, прообраза жидкости, нереиды (Гезиод, Theogon., 240 и след.) и почитаемый развратными культами речной бог Адонис (Ноннус, Dionysiaca III, 109). Нимфы представляют в греческой мифологии неисчерпаемый источник для всякого рода любовных комбинаций; любовные похождения их с богами и смертными дошли до нас в большом числе.[525] Их именем названы также малые губы женских половых органов. У древних обозначался даже клитор.[526] Согласно мифам, нимфы вызывают у человека восторженное состояние, похожее на опьянение (Платон, Phaedrus, стр. 241е; Павзаний, IV, 27,2). Отсюда произошло впоследствии выражение «нимфомания» для ненасытного полового влечения женщины, в большинстве случаев патологического характера. Наконец, замечательно, что проститутки впоследствии часто называются «нимфами», в особенности во французской литературе.[527] У индийцев священная река Ганга изображалась в виде водяной нимфы с цветком лотоса – эмблемой производительной силы природы.[528] Германские водяные феи, никсы и ундины точно также обнаруживают несомненные эротические желания. Н. Ehrlich[529] не без основания предполагает, что учение богов не раз служило для прикрытия иного светского любовного похождения, и что в средние века, при трезвом исследовании, иная развенчанная рейнская никса или морская нимфа, быть может, оказалась бы какой-нибудь аббатисой, монашкой или благородной фрейлиной. Все средневековые изображения планеты Венеры заключают в себе купания – большей частью ванны, в которых сидят и болтают мужчины и женщины – как символ необузданной любовной жизни.[530]
