1. Известный французский библеист Альбер Желен подчеркивает, что этой концепцией о тесном единстве души (нефеш) и плоти (басар) Ветхий Завет близок к современному пониманию человека. Для платонизма единственной подлинной ценностью был дух, а плоть рассматривалась, в согласии с орфической традицией, как гроб или тюрьма. Христианство испытало на себе это влияние. Но в своей подлинной изначальности оно также мыслило человека единым и поэтому учило не столько о бессмертии души, сколько о воскресении мертвых. См.: А. Gelin.Тhе Concept of Man in the Bible. London, 1968, р. 13-15, а также нашу книгу "У врат Молчания", Приложения.
2 . О развитии идеи воздаяния в Ветхом Завете см . Е. Galbiat. А. Рiazzа.Mieux comprendre la Bible, 1956, p. 250-274; M. Buber.The Prophetic Faith. New York, 1960, p. 187 ff.
3. См., напр. , очерк М. Рижского (Проблема теодицеи в Ветхом Завете, с. 26), где эта мысль, однако, проводится с известной осторожностью.
4 .См.: W. Ваrret. Irrational Man. New York, 1962, р. 74 ff.
5. Слово Гоэл - от глагола гаал - означает в других книгах Библии того, кто защищает, мстит, избавляет и выкупает (напр., Втор 19, 6). В Септуагинте это место переведено так "Я знаю, что вечен Тот, Кто должен меня освободить и воскресить на земле кожу мою, терпящую все это". Латинский перевод (Вульгата) дает такой вариант "Я знаю, что Искупитель мой жив и что в последний день я воскресну на земле и снова облекусь моей кожей". Масоретский (еврейский) текст буквально может быть переведен так "И я знаю Заступник (защитник) мой жив и в конце над прахом (ал-афар, т. е. над "пепелищем", среди которого сидел Иов, - бтох-хаафар), встанет, и после (распадения?) кожи моей спадет это, и из плоти моей увижу Бога". Часть фразы, в которой упомянута кожа, остается неясной, возможно по вине переписчиков. Но общий смысл места, по-видимому, сводится к уверенности Иова, что он будет еще жив, когда узрит Бога. Упоминание о коже, быть может, связано с болезнью Иова. Есть и другое, но более спорное толкование. Иов надеется постигнуть пути Божии после смерти. См.: D. Ваrthelemy. Dieu et son image, 1963, р. 37.
6. Речи Элиу (в синодальном пер. Елиуй), о котором не говорится ни в прологе, ни в эпилоге (Иов 42, 7-9), отличаются по языку (в них больше арамеизмов) и стилю от других частей книги. Кроме того, они разбивают последовательность действия. Это привело библеистов к выводу, что Элиу вставной эпизод, добавленный позднее. См.: R. А. Масkensiе. Job. - JВС, I, р. 528,529.
7. Иов 3, 8; 7,12,9,13; 26,13. О смысле этих образов см. нашу книгу "Магизм и Единобожие".
8. Из христианских мыслителей нашего времени об этом ярче и проникновеннее других писал Н. Бердяев. По его словам, "таинственность свободы выражается в том, что она творит новую, лучшую жизнь и она же порождает зло, т. е. обладает способностью самоистребления. Свобода хочет бесконечной свободы, творческого полета в бесконечность, но она же может захотеть и рабства". (Н. Бердяев. Опыт эсхатологической метафизики. Париж, 1947, с. 139).
9. Прежние толкователи пытались поставить эти два создания в один ряд с животными, описанными в предыдущих стихах речи Ягве. Но там живые существа представлены реалистично, с полным знанием их облика и образа жизни. Бегемот же и Левиафан (в которых пытались увидеть гиппопотама и крокодила) образы, явно относящиеся к восточной мифологии (ср.: I Енох 60, 7, 8; 3 Езд 6, 49-52; Ап. Бар 29, 4; Бава-Батра, 74в). Они принадлежат к тому же разряду существ, что и дракон Рахав. Бегемот - это "начало (решит) путей Божиих" (40, 14), а Левиафан "царь над всеми сынами гордыни" (41, 26). Иными словами, здесь можно видеть некий собирательный образ твари, которая идет своими путями, не повинуясь Богу, но над которой Его власть по-прежнему сохраняется.
Глава тринадцатая
ЭККЛЕЗИАСТ
Иудея, ок. 350 г. до н.э.
Я за былую жажду тщетных благ
Казню себя, поняв в итоге,
Что радости мирские - краткий сон.
Ф. Петрарка
Если Книга Иова близка по духу к античным трагедиям, то Экклезиаст можно считать ветхозаветной параллелью к произведениям стоиков и эпикурейцев. Некоторые авторы даже думали, что эта книга, столь непохожая на другие части Библии, была создана под непосредственным греческим влиянием. На самом же деле Экклезиаст - чисто восточное творение, а сходство его идей с западной философией легко объяснить и без гипотезы прямого заимствования. Если уж говорить об источниках, которые питали воззрения автора книги, то их следует искать в сумрачной вавилонской мудрости (1).
Впрочем, Экклезиаст интересен не чужими идеями, которые могли отразиться в нем, а тем, что он представляет собой род внутренней автобиографии писателя, исповедь живой души. Однако, в отличие от Августина, Руссо или Толстого, автор не стремился создать о себе связный рассказ, а располагал без всякой системы заметки и стихи, в которых делился с читателями своими наблюдениями, выводами и раздумьями. Многие из его афоризмов превратились потом в пословицы.
