В течение столетий район Средиземного моря был ареной рабовладельческого хозяйства в его наиболее хищнической и жестокой римской форме, истощавшей производительные силы. Правда, империя несколько смягчила старую республиканскую практику: провинции вздохнули свободнее и получили известную хозяйственную самостоятельность; императорская система сбора налогов была легче республиканских откупов; императорские чиновники на первых порах меньше грабили провинции, чем республиканские магистраты. Но это в конце концов тоже были только количественные изменения, которые не могли дать радикального улучшения. К тому же имперская бюрократия очень скоро догнала и перегнала республиканских магистратов своей жадностью и подкупностью, а производительные силы ведущих областей империи — Италии и Балканского полуострова — были настолько подорваны многовековым господством рабства, что возрождение их стало невозможным на ряд столетий.
Таким образом, противоречивый и двойственный характер социально-экономических явлений первых двух веков империи совершенно закономерен. Империя была государственной формой, пришедшей на смену полисной системе эпохи «классического» рабства. Империя, как и ее предшественницы — эллинистические монархии, была «территориальным государством», но государством весьма несовершенного типа. Не будучи национальным образованием, она, в сущности, являлась немногим больше, чем конгломератом городов, областей и племен, стоявших на различном экономическом и культурном уровне и объединенных военной диктатурой римских императоров. Империя многое сделала, чтобы спаять этот конгломерат в органическое целое. Но результаты были невелики. Прочное объединение римской державы было неосуществимо, пока экономической основой ее оставался рабовладельческий способ производства, при котором невозможно существование широкого внутреннего рынка. К тому же империя являлась политической надстройкой над рабовладельческой системой Средиземноморья, уже клонившейся к упадку. Это обостряло все противоречия, свойственные рабовладельческому обществу.
При системе рабства техника производства может развиваться лишь в весьма ограниченных рамках. Из-за относительно низкого уровня обмена и значительной роли натурально-замкнутых отношений рынок рабовладельческого общества обладает небольшой емкостью. Спрос на товары невелик, и, следовательно, у производителя нет достаточных стимулов расширять и интенсифицировать свое производство. Если же такой стимул появляется в отдельных случаях, наличие дешевого и почти неограниченного (в период расцвета рабства) рынка рабов позволяет идти в сторону расширения (экстенсификации) производства посредством количественного увеличения рабочей силы, но делает невыгодным его интенсификацию путем применения более усовершенствованных орудий и приемов труда. Кроме этого, улучшение техники упирается в крайне низкий уровень производительности рабского труда. Еще творец «Одиссеи» отметил эту черту:
Вот почему при рабовладельческой системе хозяйства орудия труда, как правило, весьма примитивны. Нецелесообразное потребление сырого материала и средств труда — «одно из тех обстоятельств, — пишет Маркс, — которые удорожают производство, основанное на рабстве. Рабочий, по меткому выражению древних, отличается здесь только как instrumentum vocale (одаренное речью орудие) от животного как instrumentum semivocale (одаренного голосом орудия) и от неодушевленного орудия труда как от instrumentum mutum (немого орудия). Но сам-то рабочий дает почувствовать животному и орудию труда, что он не подобен им, что он человек. Дурно обращаясь с ними и con amore (со сладострастием) подвергая их порче, он достигает сознания своего отличия от них. Поэтому экономический принцип такого способа производства — применять только наиболее грубые, наиболее неуклюжие орудия труда, которые как раз вследствие своей грубости и неуклюжести труднее подвергаются порче».[457]
В частности, античность не знала применения в производстве машины, за исключением ее зародышевых форм.
