Когда мы с братиками были маленькие и ходили в школу, был у нас один твердолобый наставник, сеньор Рунас, в прошлом то ли аббат, то ли ксёндз. Он вёл физкультуру и труд, и лицо его было непроницаемо, как у тибетского аскета. Мы всё ждали — когда же он заплачет? Но он не плакал и не плакал, он был совсем бесчувственный и зачерствевший. Как-то раз Колик специально защемил себе палец крышкой парты, до крови, и показал ему, но тот даже бровью не повёл, погружённый в своё. Однако терпеливый всегда остаётся в выигрыше, и мы с братиками выиграли: когда пришла пора сеньору Рунасу помирать — заплакал он, как дитя. Пожаловался он нам, что жаль ему расставаться с цветочками луговыми, с синим небом, с солнышком, жаль невыразимо. Что ж ты не плакал, дядя, когда к месту было, когда вовремя? — злорадствовали мы. Хотя впрочем злорадство наше было пополам с сочувствием — будто мы сами помирали вместе с сеньором Рунасом — с таким необычайным для наших лет сочувствием. Мы собрали ему полевых цветочков, веточек папоротника, травяных метёлочек и всяких даров огорода: крыжовника, яблок, разной редиски. Он был тронут и не огорчился, что незрелое и немытое, какая ему уже была разница, глупо мертвецу беспокоиться о сварении. Мы сидели у могилы и советовались, как же мы теперь будем изучать физкультуру и труд? Мы условились ничего не говорить директору о смерти сеньора Рунаса, иначе бы он подыскал нам нового наставника, снова какого-нибудь толстокожего мужлана, и жди потом жди, пока он истончится. Мы сами бегали, прыгали, пилили лобзиком и ставили себе оценки в классный журнал — и директор так ничего и не заметил. Мы были такие тонкие, что чуть не взлетали, легче воздуха, светлые, красивые, кудрявые. Мы мечтали, что когда вырастем, станем наставниками.
После смерти сеньора Рунаса нам в наследство осталось множество презанятнейших предметов. Вернувшись в школу, мы расселись на ковре в учительской и высыпали содержимое ящиков его комода и письменного стола в большую общую кучу. Сначала мы не двигались и просто рассматривали то, что оказалось на поверхности: водяной компас, чёрный паяльник с загнутым жалом, набор радиолюбительских отвёрток, баллон с газом для зажигалок, колода эротических игральных карт, огромное увеличительное стекло, жестяная коробка из-под леденцов с выпуклыми оленями, оптический кабель со множеством странных узелков, разноцветный веер с образцами акрила, приличный кусок хозяйственного мыла, шприц с термопастой и разрозненные кассеты с польским джазом. Потом мы стали высматривать торчащие из кучи концы, углы и тянуть наугад: строительный уровень с пузырьками в стеклянных капсулах, картонную тубу с курительной трубкой, связку ключей с брелоком в форме револьвера, коробку сандаловых ароматических палочек, тонкую жёлтую папку на резинках. В папке лежало неожиданное: оказывается, сеньор Рунас в течение многих лет писал послания самому себе, из тогдашнего настоящего в будущее. Ощущая щекотку любопытства в животе, мы начали листать и читать.
***
Мы заревновали: почему он спрашивал о сокровенном какого-то мифического будущего себя, а не нас, своих верных учеников? Впрочем, несмотря на интригу первой записи, дальше пошли такие унылые банальности, что мы быстро перестали и ревновать, и скорбеть, и стали перелистывать по десять страниц зараз.
***
***
***
***
***
