Когда мы были маленькими, счёт за электричество приносили раз в месяц, каждый второй вторник, в конверте с изображением лампочки. Папа вскрывал конверт, мрачно изучал цифру и разражался грубой площадной бранью:
— Подлецы! Грязные мерзавцы! Сволочи! Мошенники! Продажные твари! О, какое беззаконие!
Млея от приобщения к глубинам жизни, мы подслушивали в прихожей запретные слова. Кого он ругал? Почтальонов, бухгалтеров, правительство? Мы не знали.
— Негодяи! Подонки! Разбойники! О, низость падения человеческого! Стервецы!
Более всех нам нравилось страшное слово «стервецы» — от его жути теплело и тянуло в животе. Мертвецы? Но не простые, а особенно опасные, стремительные и беспощадные, мертвецы-мерзавцы. Перед сном, в темноте, в порыве гусарства мы шептали: стервецы! стервецы! — а потом в ужасе жались друг к другу, жмурились. А я дошёл до того, что однажды выцарапал «стервецы» на стене школьного туалета. С тех пор мы с братиками боялись ходить в тот туалет, и до самого ремонта ходили в женский, когда никто не видел.
Когда мы были маленькими, папа в один из дней пригласил в гости какого-то старенького социалиста, то ли кельнера из паба, то ли массажиста из бани. Добрый дедушка присел на табурет, пригубил портвейна, и приступил:
— Видите? Идеи марксизма-ленинизма подтверждаются! По законам диалектики количественный прирост неизменно влечёт за собой качественный переход. Музыканты больше не важны, их слишком много, теперь музыку собирают из готовых кусочков диджеи. Художники не важны — теперь заправляют кураторы и галеристы. В литературе тоже будет так, а может и уже есть, только нам не…
— Позвольте, но причём здесь Маркс и Ленин? Это Гегель! — перебил его папа.
И пока они препирались, мы побежали в библиотеку и наспех составили глубокомысленный микс из Баратынского, Бальмонта и Бродского:
И так далее. Но когда мы вернулись, чтобы декламировать, нас даже не заметили: дискуссия совершила качественный переход в понятийную фазу. Папа и добрый дедушка стояли друг напротив друга, тяжело дыша, набычившись и наступательно выдвинув правые плечи. Пришла мама, развела их, папу уложила на диван, а дедушку повела провожать домой. А мы, шёпотом провозглашая тосты, допили портвейн.
Когда мы были маленькими, в нашем городе ещё жила одна старая традиция — поминки по сбывшимся мечтам. Да, каждый человек в нашем городе рано или поздно сбывал свои мечты — кто-то покупал кремовый кабриолет, кто-то выдавал дочь замуж за магната, кто-то побеждал в конкурсе красоты, кто-то исполнял арию в Ла Скала, кто-то находил в огороде волшебный клад — и тогда устраивались поминки. На таких поминках не принято было пить вино, есть салаты и петь песни. Принято было приглашать в дом один из многочисленных виолончельных квартетов — и печально слушать. Два виолончелиста играли смычками, а два — ударяли по струнам деревянными колотушками, отбивая медленный траурный такт. Прослушав две-три долгие пьесы в доме, поминающие и приглашённые выстраивались в процессию и во главе с квартетом скорбно шествовали по улицам города — вдоль и поперёк, нередко пересекаясь и переплетаясь с другими процессиями. Виолончелисты были очень сильными, они продолжали играть прямо на ходу, удерживая инструменты за гриф одной рукой и ею же зажимая лады.
Мы с братьями терпеть не могли эти поминки! Они вечно мешали нам спать, делать уроки — и вообще нагоняли тоску. Мы просто бесились, когда слышали звуки виолончели! Мы специально ели много яиц, чтобы оставались картонки — их можно было наклеивать на стену и повышать звукоизоляцию. И мы постоянно мечтали — как можно больше, как можно сильнее, как можно жарче — стараясь намечтать такое, что наверняка никогда не сбудется.
Каждую вторую пятницу папа надевал тёмно-серый тренч и шляпу-хомбург с рубчатой лентой, причёсывал нас, и мы ехали во Дворец Профсоюзов, на ежемесячный Концерт Кондукторов. Было много людей, и папа то и дело раскланивался, жал широкие руки, целовал щетинистые щёки. Мы пробирались к самой эстраде, ковыряли линолеум и скучали, пока кондукторы пели свои медленные блюзы. Но мы знали, чего ждать: скоро начиналось состязание кондукторов, когда каждый брал в руки билетик и угадывал:
— Это август 1972.
— Это трамвай-тройка.
— Это между Ботаническим садом и Автостанцией.
— Этот человек спешил.
— Почему это?
