Весенней порой мы с братьями любили сидеть на веранде, жечь спички и разговаривать. Толик умел достать спичку из коробка и зажечь её одной рукой, на весу, Хулио умел сунуть горящую спичку в рот, а Колик соскребал серу, заворачивал в жесть от консервной банки и делал петарды. И отчего-то вид открытого огня, пусть и крохотного, вдохновлял нас на разговоры о любви, когда личные и конкретные, а когда и неуклюже-обобщённые.
— Если хочешь проверить свою любовь, — поднимал вдруг палец Толик, — нужно отбросить её внешность. Представить её без тела и подумать, за что ещё её можно любить. Если найдётся, за что — то это и есть истинная любовь. Ибо тело тленно.
— Нет, Толик, — отвечал вдохновенно Хулио, — истинной любовью любят как раз за красоту. Красота — это божественная искра, и в мимолётности — её подлинность. Любить преходящее — вот истинный аристократизм духа! К вечности стремится лишь трус и глупец.
— Что вы несёте? — возмущался в такие моменты Колик, — разве не понятно, что любить за что-то — это низость? Красивое тело, добрая душа, тонкий вкус объекта — это всё лишь костыли для вашей любви! Отбросьте их! Вы можете ходить! Истинная любовь не ведает причин.
Они смотрели на меня, но мне нечего было сказать, и я ничего не умел делать со спичками. Я говорил только: «я люблю вас, братики!» — и ластился. «Но мы не о том!» — хмурился Толик. «Он как раз об этом!» — вступался Хулио. «Не об этом ни он, ни мы!» — заявлял Колик. Ну а Валик и вовсе пренебрегал спорами и тратил всё время на поделки: без устали мастерил из спичек домики, деревья, человечков и даже сердечки.
Наш папа, лютый и непримиримый сноб, обожал унижать простых обыкновенных людей и всячески над ними издеваться. Например, примерно раз в месяц, узнавая, что Валик дописывает очередной портрет, он непременно звал служанку и велел ей мыть, а сам садился в кресло и ждал. Вскоре истерзанный музой Валик, кладя на холст последние мазки, начинал — это было его неизменной артистической манерой — начинал кричать из своей комнаты «о, как же тяжело кончать! о, лучше б я не начинал! о, кончать тяжелее всего на свете!» — и папа восклицал ему в ответ «будь мужественен, сын! кончай твёрдой рукою!» Папа знал, что на плебейском арго «кончать» означало «оргазмировать», и ждал реакции служанки. И когда служанка хихикала, или хотя бы улыбалась, или хотя бы стыдливо краснела, тем самым сознаваясь в знании низкого неологизма — папа в тот же миг вскакивал и презрительно ревел: «что?! да как вы смеете! вооон! вооон из моего дома, бесстыжая тварь! расчёт вам пришлют по почте! убирайтесь вооон!» Несчастная в слезах убегала, мы хохотали, а папа отдувался и разглаживал увлажнившиеся от гнева усы. Но однажды коса снобизма нашла на камень житейской мудрости — пожилая служанка, заслышав крики Валика, распрямилась, задумчиво оперлась на швабру и со вздохом молвила: «да, детки, кончать тяжелее всего на свете, чистая правда». Здесь уж папа ничего не смог поделать, и пришлось ему, скрепя сердце, оставить служанку ещё на один месяц.
Однажды мы вернулись с прогулки и застали маму в слезах. Что случилось, мамочка? Она сидела в кресле у окна, потерянно расправляя подол белого платья на коленях. Она подняла с подлокотника конверт, показала нам, и снова уронила руку. Что это, что?
— Письмо от Толика.
Наш брат Толик, опытный инженер, несколько недель назад уехал в командировку в чужую страну.
— Я конечно знала, что там тревожно, в новостях передают иногда, но такого! Такого я не ожидала! Всё ужасно, ужасно… Ах, хоть бы он вернулся живым! Вот послушайте.
Мы расселись вокруг, взволнованные.
