Приоритет в Московии ценности войны и победы в ней над ценностью мира наводит на мысль, что и первоначальный выбор Грозного (война с Ливонией вместо концентрации усилий на борьбе с Крымом) мог мотивироваться не только внешнеполитическими соображениями. На крымском направлении быстрого успеха быть тогда не могло. Крымское ханство было хорошо защищено, а на пути к нему лежала огромная степь, в которой для продвижения армии предварительно следовало построить многочисленные укрепленные пункты. Наконец, за Крымом стояла чрезвычайно сильная в то время Турция, воевать с которой при отсутствии морского флота Москва была не в состоянии. Поэтому выбор Крыма в качестве главного противника в таких условиях успеха не сулил, что было чревато не только разрушением базового консенсуса, основанного в значительной степени на «боевом строе государства», но и кризисом идеи богоизбранного «Третьего Рима».
Сама по себе эта идея военной экспансии не предполагала. Она подразумевала лишь сохранение сложившихся жизненных устоев и недопущение их размывания чужеродными влияниями. Но государственная политика не может строиться на пассивном ожидании спасения. Тем более, что опустошительные набеги из Крыма, которым Москве не всегда удавалось противостоять, веру в спасение могли поколебать. «Третий Рим», чтобы подтверждать свою богоизбранность, должен был побеждать тех, к кому Бог не благоволит, и обращать их, по возможности, в свою веру. Такова политическая логика первого осевого времени (в нашем его понимании) — логика имперской экспансии. Московское государство, подчинив казанских и астраханских татар, начало действовать и развиваться именно в этой логике. Ее продолжением и стало вторжение в Ливонию, тогдашняя слабость которой сулила, в отличие от наступления на Крым, быструю и легкую победу вместе с прорывом к балтийским портам и балтийской торговле. Победы, однако, не случилось.
Мы можем лишь предполагать, как развивались бы события при благоприятном для Москвы ходе и исходе Ливонской войны. Дальнейшая эволюция русской власти в направлении самодержавия, безусловно, имела бы место и в этом случае. Но опричнины могло и не быть, поскольку она стала реакцией именно на
Эти поражения и сам факт измены позволили Ивану Грозному ликвидировать границу между реальными опасностями и изменами и опасностями и изменами потенциальными. В подобной атмосфере в предательстве может быть заподозрен и уличен кто угодно. Естественная реакция на ее возникновение — всеобщий страх. Поэтому не только беспредел опричнины по отношению к элите, но и такие акции, как учиненная Грозным — ради упреждения возможного сепаратизма и предательства — массовая резня в Новгороде (1570), не вызывали никакого сопротивления. Террор означал перевод неудачной внешней войны в войну внутреннюю. Внутренняя война при отсутствии сопротивляющегося противника позволила осуществить то, что должна была обеспечить победа в войне внешней, — укрепление самодержавной власти царя.
Знаменитая переписка Грозного с Курбским, начавшаяся в преддверии опричнины, — религиозно-политическое обоснование этой власти. В ситуации, когда военные неудачи и участившееся бегство русской знати в Польшу и Литву выдвинули в повестку дня вопрос о ее оправданности, царю, очевидно, важно было убедить не только оппонента, но и самого себя в преимуществах такой власти перед той, что имеет место у других. Однако развитие событий этого не подтверждало.
В ходе Ливонской войны, растянувшейся на четверть века, не удалось решить ни одной из внешнеполитических задач, которые ставились в ее начале. Все завоеванные в Ливонии территории пришлось отдать. Выхода в Балтийское море Московия снова и надолго лишилась. Откладывание крымского вопроса отозвалось через несколько лет страшным нашествием крымского хана Девлет-Гирея на Москву (1571), сопровождавшемся для страны колоссальными потерями: в центральных ее районах сотни тысяч людей были убиты, десятки тысяч — уведены в плен. По мнению некоторых историков, запустение этих районов во времена Ивана Грозного — результат не только опричнины, но и татарского разорения и страха перед его повторением144 . Однако все это, ослабив страну, власть самого царя не ослабило. Русское самодержавие в его тиранической форме состоялось, прецедент был создан.
