Однако вернемся к проблеме былинного Поморья. С. И. Дмитриева, утвердив ряд очень важных положений о судьбе русского эпоса, напрасно связала его именно и только с Новгородом (в ее книге сказано, например, что "известную нам былинную традицию можно рассматривать как новгородскую интерпретацию русского эпоса" - с. 91). Не исключено, что и в Новгороде были в той или иной мере известны пришедшие с юга, из Киева, героические былины. Однако в Поморье былины проникали прежде всего из Ладоги, которая имела постоянную прямую связь с Киевом, откуда приходили дружинники и другие люди княжеского окружения, принося с собой былины. Из Новгорода проникли в Поморье главным образом уже собственно новгородские сказания о Василии Буслаеве и Садко (сложившиеся намного позднее киевских), а не героические южнорусские былины.
Т. А. Бернштам говорит, в частности, о том, что, даже попадая в Новгород, южнорусские былины "безусловно испытывали воздействие иного общественно-политического и социально-культурного характера в оппозиционном Киеву Новгороде... Обособление Новгорода... тормозило развитие там ряда общерусских тенденций... вызвало появление специфически новгородских сюжетов и мотивов в общем пласте героических Преданий ("Садко", "Василий Буслаев"), возможно, за счет сокращения или изменения древнерусского героического репертуара" (с. 203, 204).
Необходимо подчеркнуть, что собственно новгородское овладение Поморьем (и его освоение) обозначило собой переход к совершенно новой эпохе истории Руси, которая именуется обычно эпохой "феодальной раздробленности". При Ярославе Мудром и некоторое время после его кончины (1054) известное единство Руси сохранялось, но затем достаточно быстро происходит обособление отдельных княжеств и земель, в том числе и Новгородской Земли. В частности, Ладога, которая, несмотря на свою тысячекилометровую отдаленность от Киева, была с ним нераздельно связана, не позднее 80-х годов XI века переходит в подчинение Новгорода, становится городом Новгородской земли48.
И былины, пришедшие через Ладогу в Поморье, сохраняются там не как новгородский вклад в местную культуру, но как наследие уже не существующей единой Руси.
Любопытно, что С. И. Дмитриева в новой своей книге - "Фольклор и народное искусство русских Европейского Севера" (1988) - по сути дела, в той или иной мере "пересматривает" свою концепцию новгородского происхождения поморского фонда былин. Характеризуя быт и прикладное искусство наиболее богатого былинами, занимающего в этом отношении, по ее словам, "первое место среди уездов России" (с. 56) района Поморья - Мезени (местность вдоль реки, текущей между Северной Двиной и Печорой), исследовательница показывает, что "линия... связей культуры русских Мезени отклоняется к югу, в Поднепровье" (с. 228); далее приводится ряд примеров близости или даже тождества мезенских обрядов с украинскими (то есть первоначально древнекиевскими).
И в прикладном искусстве Мезени выступает на первый план именно то, что, по словам С. И. Дмитриевой, "считается наиболее характерным для южнорусского населения" (с. 229). Так, именно "с южнорусскими областями связаны свастические (то есть в виде индоевропейской свастики.- В. К.) элементы орнамента, дожившие до наших дней в изделиях прикладного искусства Мезени - вязаных варежках, носках, тканых поясах и т. п." (с. 230). Словом, ясно обнаруживается "направление культурных связей русского населения Мезени, объединяющих его с южнорусскими районами" (с. 229), причем исследовательница подчеркивает, что это "привлечение... древних элементов фольклора и изобразительного искусства позволяет вскрыть архаические пласты этнических связей, особенно важных и убедительных" (с. 231).
Но, конечно, все это вполне естественным будет отнести и к мезенским былинам, которые также пришли отнюдь не из Новгорода, а из Южной Руси через Ладогу. В последней своей книге С. И. Дмитриева рассказывает об очень многозначительном наблюдении, сделанном ею в том же самом Мезенском районе. Раз в год здесь совершались своеобразные ритуальные хороводы - "круги", которые "обходили кругом всю деревню, обязательно по движению солнца". Осуществляя этот явно древнейший "солярный" обряд (свастика ведь также символ солнца), "первыми шли девушки "высоких", "коренных" фамилий... "высота" фамилии или "рода" зависела не от богатства, а от древности рода. К высоким, древним родам относились потомки самых первых поселенцев... Удалось установить связь,- заключает С. И. Дмитриева,- между представителями "высоких" фамилий и сказителями былин. Большинство последних, за редким исключением, принадлежали к потомкам "коренных" фамилий... Среди них обязательно находились люди, в той или иной степени сохранившие память о самих былинах или слышавшие о былинах от своих предков" (с. 57, 58).
