Об этом необходимо сказать сегодня, ибо в период "гласности" очередной раз начались попытки объявить "Слово" фальсификацией, сконструированной в конце XVIII века. В частности, опубликованы острые заметки самого активного "скептика" А. А. Зимина (вообще-то замечательного историка Руси XV - начала XVII веков), который очень, пожалуй, даже чрезмерно горячо стремился "развенчать" древность "Слова", посвятив этому делу в 1960-х - начале 1970-х годов более десятка публикаций. Но в высшей степени характерно его собственное объяснение владевших им побуждений,- объяснение, записанное в 1978 году:
"Выступление с пересмотром традиционных взглядов на время создания "Слова о полку Игореве" было борьбой за право ученого на свободу мысли. Речь шла не о том, прав я или нет... было тошно от казенного лжепатриотизма, расцветшего в 40-50-е гг."43.
Это по-своему поразительное признание, ибо А. А. Зимин явно не отдает себе отчета в том, что он оказывается, по сути дела, в той же самой позиции, как и вызывающие у него "тошноту" представители "казенного лжепатриотизма", ибо его - по его же словам - вдохновляло не стремление к беспристрастной истине, а борьба с "лжепатриотами"...
Говоря о поэме об Игоре, нельзя не подчеркнуть, что в отличие от предшествующих ей сочинений искусство слова явно предстает здесь в своей собственной сущности; это, пожалуй, первое действительно "чисто" художественное творение, не отягощенное, подобно более ранним, мифологическими (элементы мифа выступают в поэме об Игоре, о чем уже шла речь выше, не в своем содержательном значении, но в качестве художественно-формальных, как средство образотворчества), богословскими, ритуально-обрядовыми (что присутствует, например, в былинах) и иными идеологическими и бытовыми компонентами. Кстати сказать, в значительной мере именно потому "Слово о полку Игореве" так легко и естественно было воспринято и оценено самыми широкими кругами людей в новейшее время, в XIX-XX веках.
И следует со всей решительностью утвердить, что поэма об Игоре являет собой отнюдь не "начало", но, напротив, завершение, конец определенной эпохи, определенного "цикла" в развитии русского словесного искусства,соответствующий концу истории Киевской Руси, которая сменяется историей Руси Владимирской и, далее, Московской. Разумеется, концом эпохи в прямом и резком смысле было монгольское нашествие, после которого культура и литература во многом начинают развиваться, так сказать, заново, с самого начала, что ясно видно, например, при сопоставлении изощреннейшего искусства того же "Слова о полку Игореве" и обнаженной простоты и безыскусности "Повести о разорении Рязани Батыем". Лишь позднее, в XIV веке, совершается "возрождение", воскрешение культуры домонгольской, Киевской Руси.
Но вернемся к вопросу об исторической основе "Слова о полку Игореве", то есть к проблеме "Русь и половцы". Поскольку дело идет о пронизанном лиризмом, властным голосом творца поэмы образе героя и его драматической судьбе, тема половцев, естественно, предстает здесь как тема безусловно чуждой, враждебной и грозной силы. И, повторяю, воплощение этой темы в художественном мире "Слова о полку Игореве" для многих и многих людей явилось и является основой общего представления о значении и роли половцев в реальной истории Руси.
Однако если обратиться к действительным взаимоотношениям хотя бы двух главных исторических личностей, чьи образы созданы в "Слове" - князя Игоря и хана Кончака,- все предстает в совершенно ином свете. Эти взаимоотношения рассмотрены, например, в недавней монографии С. А. Плетневой "Половцы" (М., 1990, с. 157-168).
В 1174 году двадцатитрехлетний князь Новгород-Северский Игорь Святославич впервые столкнулся с ханом Кончаком, грабившим окрестности Переславля-Русского, и прогнал его войско в степь. Однако через пять лет, в 1180-м, Игорь и Кончак вступили в самый дружественный союз и совместно пытались - ни много ни мало! - захватить Киев. В сражении за Киев в 1181 году Игорь и Кончак были наголову разбиты и как-то даже трогательно спаслись от возмездия, уплыв в одной "лодье" к Чернигову. И когда через два года (в 1183 году) Кончак собрался пограбить южнорусские земли, Игорь "отказался участвовать в отражении половецкого удара, за что переяславский князь Владимир Глебович в гневе разорил несколько северских (то есть Игоревых.- В. К.) городков" (указ. соч., с. 158).
Дружественные отношения Игоря с Кончаком сложились, в частности, и потому, что та "ветвь" русских князей, "Ольговичи" (как, впрочем, и некоторые другие "ветви"), к которой принадлежал Игорь, давно породнилась с династиями половецких ханов. Дед Игоря, Олег Святославич (получивший из-за своей изобилующей всякого рода нелегкими перипетиями судьбы прозвание "Гориславич") еще в 1090-х годах женился - после кончины своей первой жены, византийки Феофано Музалон,- на дочери знатного половецкого хана Селука (Осолука). А впоследствии Олег женил своего сына Святослава, то есть отца Игоря, на дочери другого известного хана - Аепы (Акаепиды).
