А вся история взаимоотношений русских и половцев, пришедших в южнорусские степи в середине XI века из глубин Азии (из Прииртышья), ясно свидетельствует о способности русских установить - при всех имевших место противоречиях - равноправные отношения с, казалось бы, совершенно не совместимым с ними, чуждым кочевым народом. Сама борьба русских князей с половецкими ханами - пусть нередко принимавшая острейшие формы - едва ли решительно отличалась от борьбы тех или иных враждующих русских князей между собой; многочисленные союзы князей с ханами во время борьбы с другими русскими же князьями говорят об этом со всей определенностью.
И современники, и позднейшие историки не раз безоговорочно осуждали подобные союзы. Но в таких приговорах едва ли выражалось понимание реального положения дел. И с особенной яркостью "недействительность" этих приговоров запечатлена в судьбе князя Игоря Святославича. В "Слове" он представлен как беззаветный герой противоборства с половцами, а в действительности он был, если угодно, другом Кончака до своего воспетого в "Слове" набега и стал его родственником после этого набега.
Итак, взаимоотношения русских и половцев никак нельзя трактовать в плане борьбы с некой непримиримо враждебной силой; половцы в конечном счете были частью Руси. Поэтому русско-половецкое противостояние никак не могло стать "предметом" и стимулом для создания русского героического эпоса (то есть былин) - не могло в особенности потому, что у половцев не было и намека на мощную и хорошо организованную государственность, которая явилась бы той силой, которая могла реально подчинить себе Русь. Половцы совершали грабительские походы на Русь, приносившие нередко очень тяжкий урон, но они, так сказать, даже и не ставили перед собой задачу "порабощения" Руси; в конечном счете это ясно и из самого "Слова о полку Игореве".
И, вопреки мнению многих литературоведов, "Слово" не являет собой (в отличие от былин) героический эпос. Конечно, оно так или иначе связано с традицией героического эпоса; но эта традиция существенно изменена или, вернее, претворена в принципиально иной жанровый феномен и с точки зрения типа, способа воплощения (об этом говорилось выше; так, элементы мифа стали здесь "средством" создания образа, а не его содержанием), и с точки зрения самого совершающегося в произведении действа. Это претворение глубоко раскрыто в кратком рассуждении М. М. Бахтина, которое начинается так:
"Слово о полку Игореве" в истории эпопеи (имеется в виду именно героический жанр.- В. К.). Процесс разложения эпопеи и создания новых эпических жанров... "Слово о полку Игореве" - это не песнь о победе, а песнь о поражении (как и "Песнь о Роланде"). Поэтому сюда входят существенные элементы хулы и посрамления... Для "Слова" характерно не только то, что это эпопея о поражении, но особенно и то, что герой не погибает (радикальное отличие от Роланда)46... Игорь... ничего не сделал и не погиб". Но вместе с тем Игорь, испытав посрамление и тем самым как бы, по словам М. М. Бахтина, "претерпев временную смерть (плен, "рабство"), возрождается снова"47.
И эта сердцевина содержания "Слова о полку Игореве" едва ли может быть понята в рамках героического эпоса. М. М. Бахтин (что необходимо подчеркнуть) определяет "Слово о полку Игореве" не только как результат "разложения" героического эпоса, но и как плод начавшегося "созидания" иного, нового жанра - жанра, который, по сути дела, предвосхищает - в очень отдаленной исторической перспективе - русский роман эпохи его расцвета роман, для коего в высшей степени характерно именно "посрамление" героя, его "смерть" ради подлинного "воскресения".
Об этом глубочайшем мотиве русского романа, в частности, говорил Достоевский, оценивая толстовскую "Анну Каренину":
"Явилась сцена смерти героини (потом она опять выздоровела) - и я понял всю существенную часть целей автора. В самом центре этой мелкой и наглой жизни появилась великая и вековечная жизненная правда и разом все озарила. Эти мелкие, ничтожные и лживые люди стали вдруг истинными и правдивыми людьми... Последние выросли в первых, а первые (Вронский) вдруг стали последними, потеряли весь ореол и унизились; но унизившись стали безмерно лучше, достойнее и истиннее, чем когда были первыми и высокими"48.
Суждение это вполне уместно отнести не только к романам Толстого, но и ко многим другим русским романам XIX века, включая, конечно, и романы самого Достоевского. Но художественная "тема", обрисованная здесь, так или иначе зарождалась в "Слове о полку Игореве", которое, помимо прочего, и по этой причине было столь родственно воспринято в XIX веке. И это, понятно, не "тема" героического эпоса, а прорыв в будущее, совершенный (что вполне естественно) на излете исторической эпохи - в последние десятилетия существования собственно Киевской Руси.
